Что такое татарский национальный университет


В газете “Молодежь Татарстана” опубликован ряд статей, в той или иной степени затрагивающих вопрос о татарском национальном университете. Особого внимания заслуживают статьи Марселя Ахметзянова “Почему нам нужен татарский университет” (N36, 1995) и Ирека Бадюгина “Язык- больше чем власть” (N39, 1995). Как имеющий непосредственное отношение к открытию Татарского национального университета (ТНУ), не могу не высказаться по существу этих публикаций и дать собственный анализ ситуации, сложившейся вокруг ТНУ, татарского национального просвещения и, в частности, национальном движении, по инициативе и влиянии которого оно создавалось.

В целом, соглашаясь с суждениями авторов о роли и значении возрождения татарского языка и просвещения, создания системы высшего образования на родном языке, хочу обратить внимание общественности на более глубокие причины торможения процессов развития татарского просвещения.

Авторы статей, да не только они, мягко говоря, не одобряют позицию Предсовмина РТ Фарида Мухамметшина по отношению к ТНУ, сводящуюся к замораживанию Постановления ВС РТ по этому вопросу. Сегодня много появилось заступников у национального университета. Это хорошо. К сожалению, “прозрение” многим нашим поборникам национального просвещения пришло слишком поздно, с опозданием как минимум на пять лет, когда наиболее благоприятное время было упущено и, в условиях повсеместного сворачивания демократических процессов, вряд ли уже удастся его наверстать.

Наиболее благоприятная ситуация для возрождения национального просвещения сложилась в 1989-1993 годах. Именно в это время нужно было бросить все силы на создание и укрепление его материально-технической, социально-экономической и научно-методической базы. К сожалению, как официальные, так и большинство общественных деятелей татарского просвещения выбрали тактику мелких шагов, полагая, что процесс демократизации общества принял необратимый характер. Но небольшая группа татарских просвещенцев, опираясь на опыт 20-х годов, пыталась углубить процесс национализации жизни, в первую очередь в сфере образования. Они полагали, что время на это отпущено крайне мало и надо торопиться. Отсюда проявление некоторого радикализма у просветительского крыла татарского национального движения.

Я сам лично еще в 1987 году из сферы науки пришел в школу. Возглавив коллектив одной из общеобразовательных школ г. Казани, приступил к разработке Концепции татарского национального просвещения, охватывающую историческую глубину и современную научную высоту просветительской мысли, представляющую непрерывную систему образования и воспитания от внутриутробного развития до высшей школы. В 1989 году она была представлена в Совет Министров, Министерство народного образования РТ, Казанский филиал НИИ национальных школ РФ (НИИ НШ РФ). К сожалению, официальные структуры власти, в т.ч. просвещения остались равнодушными к этой общественной инициативе. Особенно их пугал термин “национальный”.

Консервативное мышление подавляло реформаторский дух. К счастью, в это время Татарский общественный центр (ТОЦ) объявил конкурс на разработку Концепции татарской национальной школы. Туда и я представил свою работу. По его итогам она заняла первое место. При ТОЦ была создана комиссия по разработке единой Концепции татарского национального просвещения, которую возглавил Рашит Ягъфаров. Кроме Рашита и меня, в комиссию вошли Фатхетдин Хайретдинов, Халяф Гарданов и Рамзи Ногманов. В итоге была разработана итоговая концепция, в которой были учтены лучшие положения предложенных на конкурс проектов концепций. В таком виде она была представлена в МНО РТ, где ее просто “не заметили”. На помощь пришла газета “Шэхри Казан”, которая опубликовала полный ее текст, что вызвало широкий резонанс у общественности. Это заставило пошевелиться и Совет Министров. Было дано указание МНО РТ срочно заняться разработкой Концепции. Появилось сразу несколько концепций под солидными именами, в том числе Татарского филиала НИИ НШ РФ, которые тоже увидели свет в печати. Но они из-за своей консервативности, заказного характера и формального подхода к делу, не вызвали интереса у просветительской общественности. Тогда в МНО были приглашены мы, конечно, не из-за признания нашей компетентности, а в силу необходимости. При Министерстве была создана комиссия при зам. министра Флюры Илдархановой, которая приступила к разработке ее официальной версии. Практически работа сводилась к отстаиванию своих позиций от попыток выхолащивания ее содержания. Конечно, пришлось идти на множество уступок, особенно в структурных, правовых и организационных вопросах. Официальное просвещение прежде всего заботилось не столько о судьбе национального просвещения, сколько о сохранении своей монополии на образовательную деятельность. Оно понимало татарское национальное просвещение не в качестве самостоятельной этно-духовной системы, а как татароязычная форма русскоязычной унитарной школы, чем мы не могли согласиться.

Тем не менее, по содержанию образования нам удалось отстоять многие принципиальные положения, и самое главное из них - непрерывность образования и воспитания от детского сада до высшей школы на родном языке и в национальной среде. Но не удалось отстоять название концепции, представляющее ее сущность. Система национального просвещения сузилась до понятия “развитие татарской школы”. В таком виде она и была представлена на коллегию МНО. Туда нас не пригласили. Не хотели раздражать “великосветскую знать” присутствием национальной “уличной черни”. Полагаю, там про нас даже не вспомнили. Даже были попытки лишить авторства, о чем свидетельствует документ, поступивший в газету «Советская Татария». Газета должна была напечатать принятую коллегией МНО Концепцию в нашем авторстве. Но в конце документа была сделана приписка Флюры Ильдархановой такого содержания: «Данная Концепция разработана другим авторским коллективом во главе с министром образования Василем Гайфуллиным». Чтобы прояснить вопрос, в редакцию газеты был приглашен руководитель разработки Рашит Ягъфаров. Когда он об этом сообщил мне, я только махнул рукой. Ибо слишком хорошо знал повадки чиновников министерства и поэтому на авторстве не настаивал. Да и слишком уж сильно была выхолощена народно-национальная сущность просвещения. Но Рашит решил отстоять авторство, объясняя это тем, что нам не дадут возможность разработать программу реализации концепции, на что дал согласие первый зам. Предсовмина Мансур Хасанов. В этой программе мы хотели через механизм реализации восстановить ряд важных положений Концепции, отвергнутых министерством. Хотя авторство нам удалось сохранить (правда, с добавлением длинного перечня именитых соавторов, не имеющих, практически, никакого отношения к Концепции), все же нас отстранили от разработки этой программы. Все же надо отдать должное министру образования Василю Гайфуллину. Когда Рашит показал ему документ с припиской, он с возмущением отверг свое участие в этом грязном деле и даже хотел снять своего заместителя за такой нечистый поступок.

Зная отрицательное отношение официального просвещения к каким-либо серьезным реформам, я основную ставку делал на создание самостоятельной системы национального просвещения, которая функционировала у татар еще до революции. С этой целью еще в марте 1990 года при Татарском филиале НИИ НШ РФ создал Татарский учебный центр. Когда его деятельность хотели ограничить коммерческой деятельностью, я добился его образования при МНО РТ, на что получил согласие тогдашнего министра Равиля Низамова.

Основными задачами Центра были: создание научно-методической базы и учебно-технической индустрии татарского национального просвещения, организация обучения татарскому языку на основе интенсивных и ускоренных методов с применением компьютерной техники и новейших технических средств, создание сети компьютерных учебно-методических центров. Начали создавать творческие группы из видных ученых, художников, музыкантов и лучших учителей-методистов. При кафедре теоретической кибернетики КГУ (рук. проф. Раис Бохараев) на базе лаборатории искусственного интеллекта была образована группа компьютерной лингвистики татарского языка (Джаудат Сулейманов, Равиль Хадиев и др.). При кафедре гистологии Медицинского института (рук. проф. Галим Улумбеков) начала формироваться группа по компьютерной полиграфии для издания учебно-методической литературы на татарском языке. Начали функционировать учебно-методические группы интенсивных методов обучения татарскому языку (Гайнулла Шайхиев, Гульфия Шайхиева, Ринат Вафин, Таузих Ибрагимов и др.). Были заключены договора с рядом предприятий, организаций и учреждений на обучение их работников татарскому языку (ПО “Тасма”, ПО “Полимерфото”, завод медицинских инструментов, Казанский компрессорный завод, КАПО и др.). Началась разработка и производство средств обучения татарскому языку (компьютерные дискеты, аудио- и видеокассеты, слайдовая продукция, технические средства и полиграфическая продукция учебно-методического характера). И все это делалось до принятия Законов об образовании и языках без единой материальной и финансовой поддержки со стороны государства и национальной общественности.

Но отсутствие финансирования и учебно-производственных помещений сдерживало развитие индустриальной базы татарского просвещения. Поэтому я обратился в Правительство РТ за помощью. Там отнеслись к этому вопросу положительно. Предсовмина Мухаммад Сабиров на мое письмо наложил положительную резолюцию. Его первый заместитель Мансур Хасанов дал указание подготовить Постановление СМ и поставил это дело на контроль. Я начал бегать по инстанциям. К сожалению, на уровне министерств и ведомств натолкнулся на более чем холодный прием. Меня спускали вплоть до вахтеров и, вконец, загубили дело. Тем не менее, мною был подготовлен проект Постановления и через МНО передан в СМ. Но тут вмешались “заинтересованные” лица и, чтобы не выглядеть “голыми королями”, сумели убедить СМ в несвоевременности предпринятой затеи и недостаточной авторитетности ее инициаторов.

Тем не менее, начатое Учебным центром дело не пропало бесследно. Его инициативу подхватили многие творческие группы, возникшие при центре и сумевшие вписаться в госструктуры. Но основная цель- создание индустриальной базы татарского национального просвещения не была достигнута.

Тогда я решил на базе Татарского учебного центра образовать ассоциацию “Татарстан”, в которую вошли бы все творческие группы, занимающиеся проблемами татарского языка, просвещения и работающие в бюджетной сфере. Это позволило бы целенаправленно использовать ограниченные финансовые средства, выделяемые на эти цели, но в большей части расходующиеся на содержание балласта официальных структур. К сожалению и здесь мы натолкнулись на упорное сопротивление консервативных кругов, привыкших стричь бюджетные купоны под прикрытием солидных учреждений.

Тем не менее, нам удалось разработать комплексную программу реализации татарского языка, охватывающую научно-методические, индустриально-технические, организационно-правовые аспекты решения проблемы. В исполнительском плане мы делали ставку на персонализацию ответственности, на максимальное использование профессионального потенциала тщательно отбираемых специалистов различных профессий просветительского направления.

Эту программу, организационную структуру ассоциации “Татарстан”, я представил директору института языка, литературы и истории (ИЯЛИ) Мирфатыйху Закиеву, который заинтересованно отнесся к нашей инициативе. Действительно, уже после принятия Закона о языках (в разработке которого принимал участие и сам Закиев), многие пункты нашей программы были включены в программу реализации этого закона, разработанную специалистами ИЯЛИ. К сожалению, в качестве исполнителей фигурировали не отдельные профессиональные группы, а солидные учреждения, на содержание которых потребовалось бы значительный объем финансовых средств. Этим, в первую очередь, можно объяснить неуспех, если не провал официальной программы.

Нетрудно убедиться, как и в случае с Концепцией татарского национального просвещения, тормозящим фактором и на сей раз стали официальные структуры. Стало очевидным, в таких судьбоносных для татарской нации делах, как просвещение и язык, нельзя целиком полагаться на них.

Оставался один путь, проложенный дореволюционными татарскими просветителями- создание самостоятельной национальной системы образования. Естественно, в первую очередь необходимо было создание ее организационно-правовой базы. Но это требовало определенного правового взаимодействия с официальными органами, что не было лишено конфликтности. Официальные структуры крепко цеплялись за монополию повелевать всем и вся. Это стало причиной возникновения разногласий и в среде общественности. Появились трещины во взаимоотношениях. Одни предлагали продолжать курс умеренного давления на официальные структуры, другие же, куда я отношу и себя, исчерпав лимит доверия к властям, настаивали на более радикальных действиях правового характера. Но, несмотря на периодическое обострение отношений, оба эти направления продолжали сотрудничать как вместе, так и с властями. В первую очередь всех волновал вопрос о высшем образовании на родном языке. Ибо к началу 1990/91 учебного года начала образовываться сеть татарских гимназий. Естественно, без перспективы продолжения образования на родном языке, развитие татарской общеобразовательной школы пошло бы вспять.

Поэтому, первым организационным шагом на пути становления системы татарского национального просвещения было создание в марте 1991 года семинара “Высшее образование на родном языке”, руководителем которого стал зав. кафедрой Казанского медицинского института профессор Галим Улумбеков. Татарский учебный центр видел в семинаре мозговой центр татарского просвещения и, в пределах своих возможностей, оказывал ему помощь.

Семинар, первым делом занялся созданием научно-методической базы татарской высшей школы. К его работе были привлечены ученые, занимающиеся разработкой учебно-методических пособий на татарском языке. Под руководством Галима Улумбекова начала создаваться компьютерная полиграфия для издания учебников и методической литературы на татарском языке.

Естественно, отсутствие финансирования сильно тормозило процесс создания учебно-индустриальной базы татарской высшей школы. Но все же преданность делу и энтузиазм сотрудников кафедры, Учебного центра и участников семинара сделали этот процесс необратимым. К сожалению, сегодня мало кто знает, что столь популярная сегодня компьютерная полиграфия на татарском языке, обязана своим становлением небольшой группе талантливых специалистов во главе с профессором Улумбековым. Было бы несправедливым не отметить большой вклад в развитие компьютерной татарской лингвистики доцентов КГУ Джаудата Сулейманова, Рината Якуша, Равиля Хади и др.

Мне, как человеку, много лет проработавшему качестве главного конструктора автоматизированных систем, нетрудно дать оценку значимости технического переворота в полиграфии на базе новейшей компьютерной техники.

Об этом я напоминаю по причине необходимости защиты татарской высшей школы. Ибо многие противники Татарского национального университета ссылаются на слабость научно-технической базы татарского высшего образования. Это, в основном, так называемые гуманитарии и люди далекие от понимания сущности современного научно-технического прогресса.

Как видим, семинар “Высшее образование на родном языке” имел солидную научно-техническую и учебно-методическую основу. Но его деятельность была ограничена только сферой высшего образования, тогда как Концепция рассматривала татарское национальное просвещение как единую и непрерывную систему образования и воспитания от детского сада до высшей школы. Поэтому, вскоре, на базе семинара “Высшее образование на родном языке” возник Казанский комитет “Магариф”. Мною был разработан его Устав, который был принят на учредительном заседании. Председателем Комитета был избранпрофессор Гали Даутов. Его заместителями стали Рашит Ягъфаров и я.

Комитет, в первую очередь, начал заниматься вопросами открытия татарских групп и классов в русскоязычных детских садах и общеобразовательных школах, расширения сети татарских гимназий. Началась рутинная работа по сбору заявлений от родителей, выбиванию помещений, поиску преподавателей. Эта, поистине титаническая работа позволила в некоторой степени активизировать процесс становления татарской школы. Официальное просвещение придерживалось тактики “постфактум”. Если удавалось без особых осложнений добиться успеха, то оно издавало соответствующие приказы. Было много случаев, когда “де факто” некоторые группы, классы или даже школы уже работали, официальные приказы или распоряжения на их открытие появлялись лишь год спустя, после установления затишья. Этот прием даже вошел в практику планирования задним числом, что обеспечивало неплохое выполнение. Наступление татарской просветительской общественности в это время было довольно сильным и власти вынуждены были с этим считаться. Даже появились планы открытия татарских групп, классов, школ, которые если выполнялись, то только под постоянным напором татарской общественности.

Но так долго продолжаться не могло. Отсутствие у правительства и министерства народного образования ясной стратегии развития татарской школы, каких-либо серьезных попыток создания ее учебно-методической и индустриальной базы, рано или поздно свело бы на нет все старания общественников. Унизительный сбор заявлений, постоянные конфликты с руководителями школ и РОНО из-за помещений, открытое или скрытое противодействие местных органов власти, обманутой части русского населения истощали силы общественности. Все это требовало более радикальных шагов в направлении создания эффективной правовой базы татарского просвещения. А это привело к усилению разногласий между двумя направлениями в татарском просветительском движении. Первое направление, по прежнему, продолжало делать ставку на официальное (государственное) просвещение и обрекало себя в положение “мальчишек на побегушках”, то есть брало на себя ее черновые функции. Условно их можно назвать функционерами. Функционеры не просто не верили в возможность создания самостоятельной национальной системы образования, а, прежде всего, боялись взять на себя ответственность в этом поистине реформаторском деле. Ибо своим социальным положением, званиями и степенями они были обязаны существующей системе образования, ставшей тормозом духовно-нравственного развития общества. Абсолютное большинство из них не имело прочных генетических связей с мощными просветительскими традициями татарского народа и видело будущее татарской школы через призму привнесенных извне чуждых ей образовательных штампов и стереотипов.

Второе же направление продолжало отстаивать фундаментальный подход к системе национального просвещения, видя только в этом необратимость ее возрождения. Сторонников этого направления можно назвать фундаменталистами. На фундаментальных позициях стояли создатели Татарского учебного центра и семинара “Высшее образование на родном языке”. Комитет же “Магариф” все больше стал дрейфовать в сторону функционеров. Не вникая в сущность Концепции национального просвещения, не имея сколь либо значительную стратегию возрождения татарской школы, он продолжал тактику “малых шагов”, не закрепленных какими-либо серьезными правовыми механизмами, обеспечивающими необратимость начатого процесса. Да и времени на это было отпущено крайне мало, максимум, 5-7 лет. Деятельность комитета “Магариф” начала принимать популистский характер с признаками самовосхваления и саморекламы. Естественно, это привело к оттоку из него лучших специалистов фундаменталистского толка, среди которых оказался и Галим Улумбеков.

Но я делал ставку на ассоциацию “Магариф”, которая, согласно Устава комитета “Магариф”, должна была быть создана в кратчайшие сроки и объединить все просветительские организации татарского народа.

Съезд работников татарского просвещения состоялся в январе 1992 года, решением которого были созданы Всетатарская ассоциация “Магариф” и ассоциация “Магариф” РТ. Жаркий спор вызвал первый пункт резолюции съезда, в котором было провозглашено, что “ассоциация “Магариф” берет дело татарского национального просвещения в свои руки”. Функционеры выступили против такой формулировки вопроса. Они считали, что это приведет к противостоянию с официальным просвещением. Но я, как основной докладчик, упорно отстаивал именно эту формулировку. Основными моими доводами были: первое, официальные органы образования РТ не могут решить проблему возрождения татарской школы, так как входят в структуру государственного образования РФ и работают на российскую образовательную стратегию, направленную на ассимиляцию нерусских народов; второе, коварно-декларативная автономизация и суверенизация территорий РФ без представления подлинной национальной свободы, привели и приводят к расчленению татарской нации с последующем растворением ее в русскоязычной среде по одиночке; третье, единая для всех татар система просвещения существовала даже в губернской России, спасшая нацию от полного исчезновения; четвертое, духовный геноцид для народа более опасен, чем физический, ибо после физического геноцида еще остаются шансы на выживание, а после духовного - нет. Наглядный пример тому, глубокая деэтнизация татарского общещства, ставшая главным фактором, разрушающим нацию изнутри; пятое, государственное просвещение базируется на светском унитаризме, а национальное - на этно-духовности.

Эти доводы стали настолько убедительными, что из 665 делегатов съезда против первого пункта резолюции проголосовали только 9 человек и, как не печально, в их числе оказались руководители комитета Гали Даутов и Рашит Ягъфаров. Съезд в популизме или радикализме обвинить трудно, так как он был созван совместно с Министерством народного образования республики и большинство делегатов были избраны из официальных структур образования. Более того, на нем был представлен весь свет татарской интеллигенции.

Так как на съезде победила позиция фундаменталистов, я был избран президентом Всетатарской и Татарстанской ассоциации “Магариф”.

Но уже на другой день начались яростные нападки на решения съезда. Рашит Ягъфаров выступил со статьей: “Чего ждали, а что получилось...”, направленный против первого пункта резолюции. Негативную позицию заняло и Министерство просвещения, видя в ассоциации своего конкурента. Ряд именитых ученых (особенно проф. Миркасыйм Усманов) обвинили меня в попытке создания параллельных структур образования1. Чиновники министерства постоянно твердили, что образование- дело государственное и ни слова о его народном характере. На мои возражения насчет отсутствия татарской государственности, отвечали, что мы суверенны. А это суверенное министерство упорно играло на нотах российского министерства, так как не имело своих и иметь не могло. Наши чиновники и примкнувшая к ним часть общественности и слышать не хотели, что образовательная стратегия России проводится в жизнь через российские законы и нормативные акты, стандарты и сертификаты образования, учебные планы и программы, систему присуждения ученых степеней и званий, что татарское “суверенное” просвещение обладает не большими правами, чем Рязанское областное просвещение. Какой суверенный народ где и когда убеждал родителей о необходимости обучаться на родном языке?! Кто в российском государстве, в т.ч. “суверенный” Татарстан, когда-либо требовал заявления от родителей о желании обучать своих детей на русском языке.

Повторяю, речь шла не о татарской государственной системе образования, а всего лишь о национальном просвещении, которое функционировало даже в губернской России. И до какого рабского состояния надо дойти, чтобы против нее выступали не ильминские и маловы, а сами татарские просвещенцы и ученые, ратующие за национальное возрождение татарского народа.

Да, они не были против системы татарского национального просвещения как таковой, а хотели ее заполучить в рамках государственной системы образования, не желая понять, что это невозможно без достижения подлинной национальной независимости. Такой правовой нигилизм в последующем серьезно отразился и в судьбе Татарского национального университета.

Получив мандат доверия съезда, я сразу приступил к реализации его решений и обратился в Совет Министров РТ. Там я добивался признания “де факто” Всетатарской национальной (негосударственной) системы просвещения и принятия соответствующих правовых документов, регламентирующих взаимодействие государственных и негосударственных органов образования.

Но начальник отдела СМ РТ Рубен Бадретдинов проявил полное безразличие к решениям съезда и показал свою полную некомпетентность в вопросах негосударственных форм образования. Все его возражения сводились к тому, что у него в шкафу лежат документы нескольких десятков подобных ассоциаций, начиная от товарищества по выращиванию свиней, кончая чуть ли не клубом веселых и находчивых. Всякие мои аргументы, насчет существования негосударственных структур образования даже в независимых национальных государствах, для него ничего не значили. Я приводил пример Турции, где вакуфы (общественные фонды) действуют даже за пределами государства и занимаются негосударственной просветительской деятельностью. Убеждал в том, что для татар, не имеющих свою государственность, негосударственная система образования является пока единственной формой возрождения татарского национального просвещения. Но все мои доводы отвергались неприступной надменностью и полным безразличием к судьбе национального просвещения. Естественно, он свою позицию согласовал с более высокими инстанциями.

Даже в маломальской демократической стране сочли бы недопустимым отвергать с порога мнение общественности, выраженное в такой энергичной форме, как съезд, представляющий интеллектуальную элиту татарской нации. Но только не у нас, где любой мелкий чиновник госаппарата безапелляционно может игнорировать судьбоносные проблемы целого народа.

Когда я окончательно убедился в полной беспомощности аппарата СМ в этом вопросе, решил обратиться к самому Президенту республики. В своем обращении к нему в достаточно корректной форме обосновал право на существование негосударственной системы образования и предлагал передать ей часть функций государственной системы образования. К сожалению, мое обращение попало в МНО и я, естественно, получил ответ, достойный чиновничьему беспределу неправового общества. В частности, твердо было заявлено, что никаких иных систем образования, кроме государственной, в Татарстане быть не должно. Позиция министерства основывалась не на каких-то правовых ограничительных мотивах, например, монополизме российского законодательства, а на чисто меркантильных интересах. Эту позицию в наиболее концентрированной форме выразил проф. Миркасыйм Усманов- он обвинил меня в том, что я хочу отнять деньги у министра Гайфуллина. Не больше, не меньше. А ведь именно эти ученые определяют менталитет татарского общества.

Но отступать было нельзя. Не только решения съезда, но и дальнейшая судьба татарского просвещения толкали на решительные действия.

Оставался еще Верховный Совет, высший законодательный орган РТ. Решили обратиться в комиссию по делам образования в лице его председателя Мидхата Шарифуллина. Он более внимательно отнесся к делу. Как опытный педагог, директор школы с большим стажем, он лучше других знал проблемы школы. После нескольких встреч, мы пришли к выводу, что надежных правовых механизмов для функционирования негосударственных структур образования пока не выработано. Значит, надо их создавать. Как раз в это время комиссия по образованию приступила к обсуждению проектов Закона об образовании РТ. По нашей просьбе Мидхат Шарифуллин разрешил нам участвовать на заседаниях комиссии и вносить свои предложения в проект Закона. А пока, советовал он, надо идти на регистрацию ассоциации “Магариф” РТ в качестве общественной организации. Нам ничего не оставалось, как принять это компромиссное предложение. Стало совершенно очевидно, что общество снизу до верху еще не готово к демократическим формам самоуправления, даже если они касаются судьбоносных сфер национальной жизни. Вскоре ассоциация “Магариф” РТ была официально зарегистрирована в Минюсте РТ, а я вместе с управляющим делами ассоциации Гуляндам Якуповой получил возможность повлиять на процесс принятия Закона об образовании РТ. В комиссию был также представлен альтернативный проект депутата ВС РТ Василия Кобякова, который нравился нам своей демократичностью и возможностью реализации негосударственных форм образования. Нами же в проект Закона была предложена Концепция татарского национального просвещения. Здесь мы впервые ощутили профессиональный подход к делу. Нам удалось найти общий язык как с членами комиссии (Прохоров, Терентьев, Султанов и др.), так и с авторами официального проекта - заместителем министра образования Румином Акбашевым и альтернативного проекта - Василием Кобяковым. В итоге, от имени ассоциации нам удалось внести множество поправок к проекту Закона. Особенно важными были поправки, утверждающие “народно-национальный” и “государственно-общественный” характер образования. Кобяков настаивал даже на общественно-государственном характере образования, что позволило бы поставить дело просвещения на подлинно народные рельсы. Но консервативный Верховный Совет вряд ли пошел бы на это. Поэтому этот вариант отпал. До лучших времен. Но решающим для нас было включение в проект Закона в качестве отдельной (пятой) статьи раздела “Татарское национальное просвещение”, где в законодательной форме была признана самостоятельность системы национального просвещения. Более того, предложенная нами Концепция национального просвещения была признана частью Закона. Практически это был закон в законе, позволяющий в научно-методическом, юридико-правовом, структурно-организационном плане строить самостоятельную систему татарского национального просвещения. Хотя наши оппоненты трудно воспринимали идею национального просвещения, видя в ней опасность национального размежевания, все же профессиональное чутье и истинный демократизм позволили им четко отделить идею подлинного национального возрождения от псевдонациональной профанации, присущей отдельным «ура-патриотам». Это была вторая после съезда внушительная победа фундаменталистов над сторонниками элитарно-унитарного просвещения. К сожалению, при работе над Законом мы не слышали ни одного голоса в нашу поддержку со стороны татарских депутатов. Ни один из них не появился на заседаниях комиссии, тогда как блок “Народовластие” постоянно присутствовал на них. Мне представилась возможность выступить перед объединенной группой депутатов двух комиссий - законодательной и образования. Но никто из татарских депутатов не внес каких-либо дельных предложений в проект Закона. Неоднократно за поддержкой я обращался и к депутату Марату Мулюкову, председателю ТОЦ. Но он больше делал ставку на суверенитет и, видимо, полагал, как он придет к власти, вопрос татарского просвещения решится само собой. Но нам нечего было надеяться на номенклатурный суверенитет и на просветительскую мудрость функционеров. Мы делали, в основном, ставку на весь интеллектуальный потенциал общества, независимо от его этнического происхождения. Ибо возрождение татарского национального просвещения инициировало бы процесс становления национальных школ всех этнических групп народа Татарстана. Другими словами, на смену русскоязычной, татароязычной и пр. унитарной школе постепенно пришла бы национальная школа с подлинно народным характером образования и воспитания. Как показал дореволюционный и остаточный опыт 20-50-х годов, народно-национальные школы обладают большим интернациональным потенциалом, чем унитарные школы без этно-духовного лица. Декларируемый верхами пролетарский интернационализм, превративший все народы и нации в некую безликую массу, не имеет ничего общего с подлинно народным интернационализмом низов. Поэтому, достижение межэтнического согласия путем кастрации национального сознания, является ничем иным, как зомбизацией и манкуртизацией общества, которая становится ареной удовлетворения низменных страстей всякого рода национал-шовинистов и социал-националистов, державников-“патриотов” и номенклатурных удельщиков.

Я родился в татарской деревне на юге Ульяновской области, жил в окружении русских, чувашских, мордовских сел. Все учились на родном языке, воспитывались в собственной народно-национальной среде. Даже религиозные праздники, еще долгое время согревавшие души людей от наступающей стужи атеизма, стали общими праздниками всех вероисповеданий, так как они все имели единые этно-духовные корни. И никому в голову не приходила мысль обвинять других в желании учиться на родном языке и исповедовать свою веру (и это в репрессивную эпоху Сталина), пока тихо и незаметно не был пущен вирус псевдорусского интернационализма в великодержавной оболочке.

Только спустя годы, столкнувшись с городской “цивилизацией”, я с горечью осознал, как тонко и методично отравлялось, инфекцировалось сознание простых людей лживой пропагандой уже в утробе матери, что привело к развитию мутагенных процессов всеобщей лжи, лицемерия и насилия. Высшие духовные и этнические ценности, являющиеся творением Божьим и воспроизводимые законами мироздания и природы, объявлялись низменными, а низменные материальные ценности, представляющие предметы людского творения, возводились в высшие. И все это внедрялось в систему образования.

Но, несмотря на явные признаки духовно-нравственного упадка общества, властьпредержащие продолжали вести антинациональную политику, слегка гримируя свои увядающие лица псевдонациональной и псевдорелигиозной косметикой. Поэтому, наша настойчивая борьба за возрождение народно-национального просвещения служила не политическим интересам определенных этнических групп, чем грешили функционеры у власти и обслуживающая их элитарная прослойка интеллигенции, а диктовалась жизненной необходимостью спасения нации от полной деградации и исторического небытия.

С этих позиций мы отстаивали и принятие Закона об образовании. Но, несмотря на то, что проект Закона в известной степени мы согласовали с позицией представительных и исполнительных структур официальной власти, а также просветительской общественности, не так просто было “протащить” его на сессии и обеспечить последующий ввод его в действие. Высшие исполнительные структуры пугала его “излишняя” демократичность, а штатных критиков не устраивала их собственная непричастность к столь важному документу. Последнее компенсировалось демагогическими, но энергичными выступлениями перед телекамерами. Татарский «патриот» Фандас Сафиуллин даже выступил против принятия Закона, ссылаясь на его российское происхождение. Да, мы всегда критиковали компилятивный характер законодательных актов Татарстана, отсутствие в них признаков национально-государственного устройства республики, игнорирование этно-духовной специфики региона. Да и Закон об образовании РТ разрабатывался в контексте Закона об образовании РФ и, в целом, работал на российскую образовательную стратегию. Об этом я сам неоднократно писал и говорил, что раздражало не только власти, но и национал-функционеров. Но не наша вина, что высшее руководство Татарстана и национальная интеллигенция не обладают интеллектуальным и правовым потенциалом для преобразования России в подлинную национально-государственную федерацию с абсолютным паритетом прав всех его народов, а лишь декларативно спекулирует на актуальном национальном материале.

Поэтому мы не могли делать ставку на декларативный суверенитет, пустые заявления о независимости от России, популистские демарши отдельных татарских депутатов. Уж слишком велика была цена этой игры в суверенитет. Не обладая фундаментальными знаниями в государственно-правовой, социально-экономической, культурно-просветительской, духовно-нравствен- ной сферах, они по существу выхолащивали саму идею национального возрождения, разрушали механизмы их реализации, тормозили любые практические шаги в этом направлении. И этим самым инициировали шовинистические силы для борьбы с «татарским национализмом», в т.ч. в сфере образования.

В сложившейся реальной правовой ситуации нам не оставалось ничего, как максимально использовать те возможности Закона об образовании, которые нам удалось создать совместными усилиями. Поэтому в кулуарах сессии мы принимали все усилия по его принятию. В конечном итоге, он был принят. А если наши депутаты действительно захотели бы в какой-то степени улучшить Закон, они имели полную возможность сделать это своим участием на заседаниях комиссии. Ведь даже нам, не депутатам, была представлена такая возможность. Но, к сожалению, этого не случилось. Отказавшись от спора с профессионалами, они весь свой популистский пыл израсходовали на транслируемых для публики пленарных заседаниях с нулевым эффектом.

Сразу после принятия Закона мы начали предпринимать энергичные шаги в направлении правового признания ассоциации “Магариф” в качестве негосударственной просветительской организации. На сей раз за нами стоял Закон. Его положения о “государственно-общественном” и “народно-национальном характере образования”, пятая статья о татарской национальной системе просвещения давали нам юридическое право претендовать на этот статус.

Но в совминовских и министерских кабинетах ничего не изменилось. Там оставались те же «бадретдиновы» и заменившие их «султанбековы». Они не только не вникали в сущность Закона, но даже не читали его. Для них Закон, как и Декларация о суверенитете, Конституция республики был неким формальным актом, имитирующим правовое государство. Им достаточно было привычных инструкций из Москвы. Зачем ломать голову, предназначенную для иных целей. Не буду рассказывать о многочисленных “беседах” с “глухарями”, но результат был один- нам и Закон не помог. Верхам “закон не писан!”

Но у нас оставался еще один шанс. Решением съезда ассоциации “Магариф” было предусмотрено создание системы высшего образования на татарском языке, что нашло свое отражение в Концепции татарской национальной системы образования, принявшей силу закона. Поэтому президиумом ассоциации 5 марта 1993 года было принято решение о создании Татарского национального университета (ТНУ). Началось новое паломничество в негостеприимные кабинеты Совмина. Положение немного облегчалось тем, что в некоторой степени зашевелилась и околовузовская общественность. Наиболее дальновидные преподаватели татарских школ и гимназий начали понимать бесперспективность дальнейшего развития татарской общеобразовательной школы, если не будет перспективы продолжения образования на родном языке. В этот период наметился некоторый компромисс между фундаменталистами и функционерами. Ибо всем стало ясно, без татарской высшей школы бессмысленно говорить о какой-либо системе национального просвещения. Поэтому совминовские чиновники не решались с порога отвергнуть идею ТНУ. Нас выслушивали, выражали сочувствие, обещали помощь. Мы по их просьбе готовили им всевозможные документы, концепции, экономические обоснования, пояснительные записки и пр. Даже подготовили несколько проектов Постановления СМ. Но вскоре стало ясно, что это всего-навсего бюрократическая карусель, на которой нас крутили не один раз, пока нам не надоест. Правительство даже не замышляло о серьезном подходе к делу. Тогда нам не оставалось ничего другого, как ухватиться за идею негосударственного университета. К этому времени сложились два благоприятных обстоятельства. Первое, я был приглашен на работу в Министерство образования РТ на должность инспектора отдела национальной системы образования (дань национальным меньшинствам в государственной системе образования РФ). Второе, выход Постановления СМ РФ N 597 от 26 июня 1993 года “Об утверждении типового положения об образовательном учреждении высшего профессионального образования (о высшем учебном заведении) Российской Федерации”, в котором был четко определен статус негосударственных вузов. Согласно данного Постановления нам нужно было получить лицензию Министерства образования РТ и пройти аккредитацию в Государственном комитете РФ по высшему образованию. Иными словами, для создания ТНУ появилась солидная правовая база. Короче говоря, татарам, впервые за период российского подданства был открыт правовой путь создания собственной светской системы высшего образования. Ее негосударственный статус затруднял лишь вопрос финансирования и материально-технического обеспечения. Но это была уже не политическая, а духовно-нравственная проблема. Нужно было лишь мобилизовать материальные ресурсы нации. А моя работа в министерстве позволяла решать вопросы правового обеспечения ТНУ, в первую очередь, получения лицензии, регистрации и аттестации. После беседы с зам. министра Румином Акбашевым, я получил разрешение на подготовку документации университета для представления в экспертную комиссию министерства. 12 августа 1993 года состоялось заседание экспертной комиссии, на которой рассматривался вопрос о выдаче лицензии ТНУ. Изучив представленные материалы и мои разъяснения, экспертная комиссия, состоявшая из опытных специалистов официального просвещения, единогласно приняла решение о выдаче лицензии на образовательную деятельность ассоциации “Магариф” с правом открытия негосударственного татарского университета. Таким образом, ассоциация “де-юре” получила право на учреждение ТНУ и вместе с ним и реализацию Концепции татарской национальной школы. Наконец приобрело юридическую силу решение учредительного съезда ассоциации “Магариф” о создании самостоятельной системы татарского национального просвещения. Шлагбаум перед татарской системой образования был поднят! Осталось дело за татарской просветительской общественностью.

К сожалению, и здесь, Министерство, верное принципу “как бы чего не вышло”, оставило путь для отступления (который оно впоследствии и использовало). Оно увязало выдачу лицензии с наличием собственного здания университета. Естественно, в условиях Казани, это было архисложное дело. Городская администрация оставалась глухой к нашим просьбам. Если нас не удалось прижать в правовом отношении, прижали в имущественном. А в дальнейшем это дало повод нашим оппонентам обвинять нас в работе без лицензии.

Тем не менее, мы энергично взялись за организацию приема в университет. В кратчайшие сроки был создан Совет университета, приемная комиссия, пять факультетов: технико-технологический, инженерно-медицинский, историко-археологический, государства и права, финансово-экономический; подобран профессорско-преподавательский состав и т.п.

Наконец, 20 сентября 1993 года в Доме учителя состоялась презентация (открытие) первого в истории татарского народа национального университета. На него были приглашены министр образования РТ Василь Гайфуллин, председатель комитета ВС РТ по образованию Мидхат Шарифуллин, работники госаппарата, видные ученые и общественные деятели. Все они выступили с поддержкой университета и обещали всяческую помощь. Сначала было решено, что до официальной аккредитации делами ТНУ будет руководить Совет университета, полностью подотчетный президиуму ассоциации. Это вполне отвечало Положению о негосударственных учебных заведениях. Только ассоциация, как единственный учредитель ТНУ, имела право определять организационную структуру университета в период его становления. Но функционеры торопили события. Для них важен был персональный успех, а не судьба университета. Они настаивали на персональных назначениях ректора и председателя Ученого Совета ТНУ, хотя никакой необходимости пока в этом не было. Но чтобы не обострять отношения в столь ответственный период, я пошел на уступки. По моему предложению ректором университета был назначен профессор Ульфат Фатхуллин, председателем Ученого Совета - профессор Гали Даутов. Часть моих сторонников (профессор Иршат Хабибуллин, доцент Гайнулла Шайхиев и др.) не согласились с таким решением и вскоре отстранились от дел. Они предупреждали, что ставка на личности, не понимающие сущность Концепции татарского национального просвещения, Концепции татарского университета, Закона об образовании, не владеющие вопросами правового обеспечения ТНУ в условиях отсутствия татарской государственности, приведут к разрушению самой идеи университета. К сожалению, их опасения в дальнейшем, подтвердились. Но и у меня не было иного выхода. Общественность больше верила громким именам, титулам, званиям и должностям, чем идеям национального просвещения. Я пошел на компромисс исходя из того, что правовая и содержательная сторона вопроса оставались за ассоциацией.

Но пока надо было успешно провести приемные экзамены и установочную сессию. Большие затруднения вызвал поиск помещений. Пединститут в лице его ректора Рузаля Юсупова сразу нам отказал в этом, так как сам претендовал на статус университета, хотя бы унитарного. Как не печально, именно педагогические учебные заведения по сей день остаются такими же далекими от идеи национального просвещения, как и в “интернациональные” застойные времена. Остается крайне консервативной и сама педагогическая наука.

Отклонили нашу просьбу и администрация Бауманского района и руководство Бауманского РОНО. Под личную ответственность представил нам помещения директор Бауманского экономического лицея. Но он был вызван в Бауманский РОНО и получил соответствующую инструкцию. На другой день практически все помещения были заперты на ключ. Мы организовали приемные экзамены на полу коридора и в кабинетах сочувствующих. В то же время продолжали искать помещения. Гали Даутов обратился в Академию Наук РТ, а я в КГУ. Президент Академии Мансур Хасанов, ректор КГУ Юрий Коноплев представили нам помещения для проведения установочной сессии. На 5 факультетов было принято около 250 студентов. Было прочитано более 60 лекций. И абсолютное их большинство на татарском языке. Часть из них была записана на магнитную ленту. По оценкам специалистов, уровень лекций превосходила большинство лекций, прочитанных в государственных вузах. Студентам были розданы методические материалы, подготовленные татарскими учеными еще в период подготовки к открытию университета.

Таким образом, с 1 октября 1993 года Татарский национальный университет стал существовать как “де-юре”, так и “де-факто”. Одна примечательная деталь. Наш пеший сход 20 сентября 1993 года от Дома учителя до Бауманского экономического лицея напугал даже правоохранительные органы. Во дворе лицея нас встретил многочисленный наряд милиции во главе с заместителем начальника УВД г. Казани. Но дело до конфликта не дошло. Правоохранители были настроены великодушно, что позволило завершить переговоры мирно.

Но успешному развитию процесса становления университета мешали не столько непонимание и противодействие официальных структур, сколько спесивый эгоизм околонаучной “знати”. Она, как и прежде, не воспринимала ни Концепцию национальной системы просвещения, ни Концепцию национального университета, ни правовой механизм создания негосударственной системы образования. Ассоциация “Магариф” для нее была лишь прикрытием для достижения своих собственных целей, неким толкачом, трамплином в их практической реализации. Уже на приемных экзаменах, игнорируя решение Совета ТНУ, Ульфат Фатхуллин из 250 студентов около 200 набрал на “престижные” факультеты - финансово-экономический и государства и права. С этих позиций он комплектовал и кадры университета. Расчет был чисто конъюнктурный. Будучи преподавателем Казанского филиала Московского коммерческого института, он, прикрываясь именем Татарского университета и используя материально-техническую базу филиала, хотел создать собственное платное коммерческое высшее учебное заведение. Иными словами, речь шла о полной приватизации ТНУ под новым названием “Татарский торгово-технологический университет”. Это был полный отход от Концепции национального университета. Чтобы окончательно порвать с ассоциацией и ТНУ, он создал собственную приемную комиссию. Не имея ни лицензии, ни свидетельства об аккредитации, начал изготавливать студенческие билеты и зачетные книжки всероссийского образца под именем ТНУ и без указания его негосударственного статуса. Более того, не имея на это право, начал устанавливать размеры платы за обучение. Рынок начал проникать в сам зародыш национального просвещения.

Все это можно было бы понять и даже поддержать, если бы он действовал самостоятельно, не используя правовую основу ассоциации и ТНУ. Ведь речь шла о последующей выдаче сертификата образования, действующего, как минимум, на территории России. А у Ульфата Фатхуллина не было ничего, кроме упрощенной структуры Торонтовского университета (Канада), где учился его сын. Этим самым он ставил под угрозу само существование университета, и вместе с ним перспективу создания самостоятельной системы татарского национального просвещения. А за все это нес ответственность лично я, как юридическую, так и моральную. Ибо решение о выдаче лицензии на образовательную деятельность ассоциации “Магариф” было принято на мое имя.

Поэтому не оставалось ничего, как идти на решительные меры. Был срочно созван президиум ассоциации. Его решением Ульфат Фатхуллин был отстранен от должности ректора. Была упразднена и должность председателя Ученого Совета, так как ему еще нечего было делать. Действительно, он нечего и не делал. Это крайне возмутило Гали Даутова, не оставившего надежды на отстранение меня от руководства ассоциацией. Вся полнота власти и ответственности была возложена на Совет университета, утвержденный президиумом ассоциации. Ректор, назначаемый Советом университета, имел временный статус. Его полномочия ограничивались только организационной деятельностью.

Согласно Положению о негосударственных учебных заведениях, президиум ассоциации также принял решение о проведении выборов ректора и состава Ученого Совета только после полной юридификации университета, то есть получения лицензии и свидетельства об аккредитации. А до этого воздержаться от выдачи студентам какой-либо документации, имеющей юридическую силу в российском образовательном пространстве. Все эти решения были доведены студентам во время зимней экзаменационной сессии.

Очистившись от амбициозной “знати”, мы тщательно начали готовиться к зимней экзаменационной сессии. Она была успешно проведена в январе-феврале 1994 года в помещениях АН РТ и КГУ с любезного согласия президента АН РТ Мансура Хасанова и ректора КГУ Юрия Коноплева.

Но до этого произошло множество событий общественно-политического характера, серьезно повлиявших на дальнейшую судьбу ТНУ. Сразу после отстранения функционеров от руководства ТНУ, они предприняли ряд попыток отстранения меня от руководства ассоциацией и университетом. Под их давлением мы собрали расширенный Пленум ассоциации “Магариф”, где функционеры во главе с Гали Даутовым и Рашитом Ягъфаровым пытались сменить руководство ассоциации. Но Пленум практически единогласно поддержал наш курс на создание негосударственной системы национального образования. Нашу позицию поддержало и МО РТ в лице зам. министра по национальному образованию Гаденана Садриева. Функционеры вновь потерпели поражение.

Тем временем мы упорно продолжали поиск здания для университета. Неоднократные обращения в Казанский горисполком не дали положительных результатов. Бездушные ответы “нет” показали, что в городских структурах власти не нашлось ни одного человека, которого хотя бы на йоту волновал вопрос высшего образования на татарском языке. Я уже не говорю об ассоциации “Магариф”, о которой городские власти и слышать не хотели.

Отсутствие собственного здания лишало нас возможности регистрации, открытия своего расчетного счета, получения на руки лицензии. К сожалению и Министерство образования не проявило никакой инициативы в поиске помещений. Более того, когда был открыт университет государства и права, ему быстро нашли помещение в бывшем здании медресе “Мухаммадия”, принадлежащем МО РТ и выдали лицензию. Так как он был не национальный, а унитарный; образовался не “чернью”, а по инициативе вице-президента РТ. Наше трудное положение играло на руку функционерам. Они начали обвинять нас в несговорчивости с государственными структурами. Формально они были правы. При отсутствии сильной национальной организации и равнодушии татарской интеллигенции поддержка государственных структур была необходима.

Но в том то и беда, что Татарстан не имел и не хотел иметь собственную образовательную систему, как государственную, так и негосударственную. Как уже было сказано, именно мы, фундаменталисты, упорно подталкивали правительство к разработке Концепции национальной школы, принятию Закона об образовании, созданию системы высшего образования на родном языке.

Уже работая в официальной системе образования, я подготовил правовые документы для создания татарской государственной системы образования. Составил проект договора с Российской Федерацией о разграничении полномочий в сфере образования, предложил проекты соглашений с регионами РФ с компактным проживанием татарского населения. Разработал Положение о научно-методическом центре татарского просвещения и добился принятия Постановления КМ РТ по этому вопросу. Неоднократно обращал внимание руководителей Министерства о наличии трех путей развития системы образования в Татарстане. Первый из них - это существующая унитарная российская государственная система образования, в структуре которой работает официальное просвещение РТ. Национальная школа в этой системе представляет лишь иноязычную форму русскоязычной унитарной школы и не обладает этно-духовным содержанием, кроме, может быть, в некоторой степени, для русских. Второе, это негосударственная национальная система образования, строящаяся на этно-духовных принципах и функционирующая в конституционно-правовом пространстве России и Татарстана. Такая система, как было уже сказано, функционировала в России до 1917 года и существует практически во всех национальных государствах. Она сегодня начала развиваться и в России, но только в русском варианте. Третье, это татарская государственная система образования (или государственная система образования Татарстана), создаваемая на базе унитарной государственной и национальной негосударственной систем образования и функционирует в конституционном правовом пространстве Татарстана и имеет правовое обеспечение в конституционном пространстве России и других государств на основе Договоров о разграничении полномочий.

Именно на этих трех направлениях я готовил документацию, будучи работником Министерства образования РТ. Но Министерство упорно не хотело выйти за пределы унитарной российской государственной системы образования. Все мои попытки как-то пробудить новое мышление ни к чему не привели.

Таким образом, татарское правительство полностью отмежевалось от идеи создания как государственной, так и негосударственной систем образования. Оно упорно не видело иных путей решения проблем национальной, в том числе высшей школы, кроме как через российскую унитарную государственную систему образования без национального лица, что равносильно лишению татар перспективы национального возрождения и исторического развития.

Практически на таких же позициях стояли и поныне стоят функционеры. В отличие от официальной позиции они выглядят более патриотично, позволяют себе в щадящей форме критиковать власти, но более привержены к популизму, чем профессионализму. Для них существующая система образования источник жизни: там деньги, власть, должности, степени, звания, социальные привилегии. А для возрождения национальной системы образования и создания государственной, нужно идти на определенные жертвы, отказаться от многих привилегий, постоянно находиться в конфликтном состоянии с властями. Поэтому, объектами демонстрации своего патриотического пыла остаемся мы, фундаменталисты, незащищенные ни со стороны “низов”, ни “верхов”, ввиду стирания у тех и других национального мышления на генетическом уровне.

Парадоксально, но факт, царские чиновники от просвещения были более демократичны по отношению к татарской национальной школе, чем “суверенитетчики” и “национал-патриоты”, признающие лишь колониальную власть.

По этой причине татарское общество по сей день топчется на месте и нет признаков реального прогресса в национальном возрождении. Об этом свидетельствует то, что ни один документ, принятый официальными структурами под напором общественности, будь то Концепция развития татарской школы, будь то Законы об образовании и языках и программы их реализации, будь то Постановление КМ РТ о создании научно-методического центра татарского просвещения, будь то договор о разграничении полномочий между РФ и РТ в сфере образования и соглашения с регионами РФ, не стали механизмами реализации прав татарского народа на самостоятельное национальное развитие, не говоря уже о восстановлении его государственности. Вся эта имитация государственной деятельности служила лишь регулятором выпуска пара из бурлящего котла национального движения. И это стало одной из главных причин раскола национального движения на этно-духовное, придерживающееся фундаменталистских взглядов и социал-прагматическое, выражающее интересы функционеров, находящихся у власти и стремящихся к ней.

Отказ официальных структур власти от создания независимых структур образования меня еще более укрепил в мысли, что без образования самостоятельных национальных структур управления не удается решить проблемы национального возрождения ни в одной из сфер общественной жизни.

Дело осложнялось еще и тем, что после расстрела российского парламента в октябре 1993 года, началось резкое сворачивание демократических процессов в России, что незамедлительно отразилось и в общественно-политической ситуации Татарстана. Официальные власти практически перестали считаться с национальным движением, взяли курс на возвращение на доперестроечные позиции. Процесс национального возрождения пошел на самотек, с явными признаками отступления и затухания. Ни на какой суверенитет, даже без национального лица, надежды не оставалось. Надо было возвращаться, хотя бы к дореволюционному опыту самоорганизации нации, тем более, что три четверти татарского населения проживало за пределами Татарстана.

И, поэтому, когда пригласили меня возглавить Татарский общественный центр вместо уходящего в отставку Зиннура Аглиуллина, я дал на это согласие. Возглавив такую известную организацию как ТОЦ, имея в руках ассоциацию “Магариф”, ТНУ и комитет по культуре и образованию Милли Меджлиса татарского народа, я делал ставку на создание Всетатарского органа национального самоуправления и правового признания его на всем пространстве проживания татарской нации. Именно на этих принципах я разработал Платформу ТОЦ, которую представил на его IV (декабрь 1993 года) Курултае (съезде). Она была опубликована в периодической печати на татарском и русском языках. Курултай принял эту Платформу и я был избран президентом ВТОЦа. Платформа отражала стратегическую цель татарского национального движения.

В тактическом плане я преследовал цель превращения здания ВТОЦ в этно-духовный центр татарского народа. Поэтому, в первую очередь, мы развернули там деятельность ассоциации “Магариф” и Татарского национального университета. Одновременно он начал превращаться в независимый от служилой церкви и официального духовенства в культурно-религиозный центр. На уровне застывшей средневековой арабской схоластики нацию не возродишь.

К концу 1993 года стало ясно, что ни ориентация на правящую татарскую элиту, ни ставка на уличный патриотизм толпы, ни на официальное духовенство не выведут татарский народ на магистральный путь цивилизованного развития. Нужна была титаническая работа духа по возвращению к истокам веры, освоению национальной и общечеловеческой культуры, распространению света истинного просвещения. Одним словом, прежде чем говорить о какой-либо социальной самоорганизации, нужно было воссоздать народ из пепла. Нация это прежде всего социально организованная этно-духовная общность, а не объект социально-политической манипуляции определенных социальных групп.

Но моя позиция еще больше озлобила национальных функционеров, при помощи власти сохранившие бразды правления в ТОЦе даже при Зиннуре Аглиуллине. Им, как и властям, радикальное движение нужно было для выполнения черновой работы в целях сохранения и завоевания власти и сваливания, при необходимости, вину за возможную дестабилизацию общественно-политической ситуации на “национал-экстремистов”. Так что о работе духа не могло быть и речи. Например, когда я предложил начать самоочищение с омовения собственного тела, они обвинили меня в возвращении ко временам кумгана. И не хотели понять, что очищение духа начинается с очищения тела, как “театр начинается с вешалки” (Станиславский). Их возмущение можно понять, взглянув в помещения ТОЦа от туалета до кабинета президента, заваленные нечистотами от гор туалетной бумаги до бутылок от марочных вин, от экзотической порнографии до импортных презервативов. Только можно догадываться, чем бы они обрадовали народ, дорвавшись до реальной власти.

Поэтому, на отвоеванной части помещений ТОЦа мы начали строить подлинно национальную жизнь. В первую очередь, очистились от нечистот, начали восстанавливать народные традиции взаимного общения, организовали курсы изучения основ истинного Ислама. Сюда же переместился учебно-методический Совет университета. Одновременно начали создавать интеллектуальное ядро татарского возрождения. К нам начали приходить потомственные интеллигенты со своими уникальными предложениями не только национального, но и мирового значения. Тут я еще раз убедился как еще неисчерпаем подлинный татарский интеллект и кто столетиями подавливает его.

Одним словом, нами был взят курс на осмысление интеллектуального потенциала татарского общества, оценку созидательных возможностей татарского народа и наращивание духа национальной свободы.

Но та духовно-нравственная планка, которую мы подняли перед национальным движением, оказалась не под силу национал-патриотам социал-прагматического толка, действующим не исходя необходимости, а по мере возможности. А рамки возможностей находились в руках официальных властей, которые сужались ими по мере усиления антинациональной политики Москвы, заточившего в рабские кандалы свободный дух даже русского народа.

Это является объективным фактором кризиса национального движения, который выражается в расколе, конфликтности, административных ограничениях и судебных преследованиях. Но на нас негативно действовал и субъективный фактор. Видя, что инициатива уплывает из их рук, опасаясь остаться не у дел и потери перспективы обретения власти (что для них всегда было первично), национал-функционеры с еще большей ожесточенностью обрушились на нас. Положение осложнялось еще и тем, что я был вынужден уйти из Министерства образования и лишился официального иммунитета защиты. После избрания меня президентом ВТОЦ, в Министерстве прозрачно намекнули о несовместимости этой должности с моим официальным статусом. Это в то время, когда мое влияние в системе официальной татарской школы неуклонно возрастало и в некоторой степени оттеняло деятельность носителей более высоких должностей. Тем не менее, мне пришлось уйти. Этот небольшой факт высвечивает отношение официальных властей к самой авторитетной национальной организации, по отношению которой они публично демонстрировали свою лояльность. Видимо, двуликий Янус никогда не станет одноликим.

Естественно, после моего ухода из министерства в начале 1994 года резко ухудшилась ситуация и вокруг университета. Министерство, освободившись от неудобного сотрудника, умыло руки от всех рискованных затей. Стала совершенно понятна цель моего приглашения в министерство. То, что я требовал от министерства и Кабинета Министров, будучи президентом ассоциации “Магариф”, должен был осуществлять сам, естественно, без представления каких-либо прав и полномочий. Все договора, соглашения, концепции, положения о создании татарской государственной и национальной систем образования, которые я готовил, были прерогативой Верховного Совета и Кабинета Министров, так как требовали правового и финансового обеспечения. Но каждый раз, когда я обращался в эти органы за подписью министра, то все переадресовывалось обратно к нему, а от него ко мне. И я должен был отписаться в духе нереальности их выполнения, ограждая этим самым высоких чинов и выбивая стул из-под себя. Но чтобы меньше занимался фундаментальными вопросами, меня загружали разными справками и отчетами, мало влияющими на развитие татарской школы. Поэтому мы расстались с обоюдного согласия и без сожаления.

Не везде такое отношение к идеологам национального просвещения. В Якутии, например, автора Концепции национальной школы Егора Жиркова назначили даже министром образования. Теперь наши просвещенцы едут туда за опытом. Хотя наша Концепция национальной школы была разработана гораздо раньше и более фундаментально. Но поднимать своих рискованно, лучше иметь дело с чужими, так спокойнее. Но это не говорит о том, что в министерстве нет людей, искренне переживающих за национальную школу. Они есть и на них держится сегодняшняя татарская школа. Я и сегодня с ними поддерживаю хорошие отношения. Но они не могут радикально изменить ситуацию, хотя во многом с нами согласны. Слишком сильны позиции унитарного просвещения и это требует упорной и терпеливой работы на перспективу.

Когда я ушел из Министерства, разработанный мной договор с МО РФ был полностью выхолощен. Из него были изъяты права МО РТ на лицензирование и аккредитацию средних и высших профессиональных учебных заведений, на разработку собственных стандартов и сертификатов образования, учебных планов и программ, на независимую систему аттестации кадров и пр.

Еще будучи работником министерства, опираясь на дореволюционный опыт, я настаивал включить в соглашение с органами образования субъектов РФ пункт об обучении татар в этих регионах на основе Концепции развития татарской школы. Когда руководители органов образования этих субъектов отказались от этого (чего не делали даже царские чиновники), министр Василь Гайфуллин обещал включить этот пункт в договор с МО РФ. Этим самым обеспечивалось бы единство татарского просвещения на всей территории РФ. Но, к сожалению, и для этого пункта не нашлось места в договоре. На практике это означало полный произвол по отношению татарских школ, а точнее лишение трех четвертей татар права обучаться на родном языке.

Узнав все это, я обратился к корреспонденту газеты “Татарстан хэбэрлэре” («Известия Татарстана») Марьям Ахияровой, летописеце Татарского национального университета, с просьбой встретиться с Премьер-министром РТ Мухаммадом Сабировым и попытаться поправить положение. Что она и сделала. Премьер обещал разобраться с этим. Меня даже пригласили в Совмин, пообещали помочь. Но и эта попытка оказалась тщетной. В конечном итоге, договор с МО РФ превратился в протокол полной капитуляции МО РТ перед государственной унитарной образовательной системой РФ, а соглашения с регионами в расписку о невмешательстве в дела татар в сфере образования.

Таким образом, МО РТ отказалось даже от тех прав, которые представлялись субъектам Российской Федерации (не говоря уже о суверенных государствах, каковым себя считает Татарстан) Законом об образовании и другими законодательными актами РФ, в том числе, Положением о высшей школе.

В итоге, Закон об образовании РТ, принятый с таким трудом, превратился в пустую бумажку, не имеющую никакой юридической силы. Естественно, это перечеркивало все наши усилия по созданию государственной и негосударственной образовательной системы Татарстана и поставило дело национального просвещения в полную зависимость от российских органов образования.

И самое главное, Татарский национальный университет лишился правовой базы в конституционном пространстве Татарстана. Но наши оппоненты, не ведая ничего обо всем этом, продолжали нагнетать страсти вокруг ТНУ под предлогом превращения его в государственный. Даже в негосударственном варианте их не устраивало его нынешнее руководство.

После успешного проведения зимней сессии они собрали, так называемый, расширенный “президиум” ассоциации в составе элитной прослойки татарской профессуры, не имеющей никакого отношения ни к университету, ни к ассоциации и сделали еще одну попытку смены руководства ассоциации и университета. Но, явочным порядком оказавшиеся там преподаватели университета (я на этом самозванном “президиуме” не участвовал), сумели отстоять свои позиции. Очередной “переворот” не удался. Но и это поражение не остановило их. Так как чувствовали, что время объективно работает на них. Чем меньше оставалось шансов на обретение национальной свободы, тем увереннее чувствовали они себя. Часть функционеров-послушников (не имеющих собственного мнения) “отговаривали” исполнительные структуры от представления нам помещений. Хотя с этим те и так не торопились. Группа солидных ученых посетила зам. премьера Илгиза Хайруллина и “убеждала” его повременить с открытием университета. Они действовали по принципу “если не мы, то никто”. Илгиз Хайруллин, естественно, занял позицию ученых мужей. Переубедить его мне не удалось. Кольцо вокруг университета сжималось. На какое-то время совпали интересы официальных структур, включая официальное просвещение, старого руководства ТОЦа, элитарной интеллигенции. Рашит Ягъфаров, будучи вхож почти во все татароязычные органы печати, не жалел сил и энергии на формирование общественного “мнения”. Средствам массовой информации трудно было разобрать, где правда и где ложь. Этому мешала их зависимость от официальной власти (как следствие сужения сферы влияния татарского языка), слепая вера в “непогрешимость” титулованной “знати”, слабость аналитического подхода при освещении общественно-политических процессов, происходящих в татарском обществе. Мы же, занятые разработкой конкретных программ и механизмов реализации концепций, положений и законов, не хотели втягиваться в бесконечную и бесплодную словесную брань. Так как все еще не теряли надежды на создание стройной системы национального самоуправления. Приближался срок созыва второго Курултая татарского народа, который должен был избрать Милли Меджлис второго созыва. Талгат Абдуллин, полностью перешедший на социал-прагматические позиции и возглавивший акционерный банк “Ак барс”, покинул пост председателя Милли Меджлиса еще до истечения своих полномочий. Чуть раньше оставили свои посты его заместители Заки Зайнуллин и Амир Махмудов. Последних не устраивала работа Талгата Абдуллина и позиция большинства депутатов Милли Меджлиса.

Они, особенно Заки Зайнуллин, требовали от депутатов полного следования их курсу, чего им не удалось добиться. Но, несмотря ни на что, Милли Меджлис должен был существовать как полномочный представительный орган татарского народа. Поэтому организация созыва второго Курултая полностью легла на плечи президиума Милли Меджлиса. Согласно Закона о Милли Меджлисе, были определены представительные квоты для всех общественно-политических организаций с учетом их влияния в татарском обществе. Но национал-функционеры, не признавшие Милли Меджлис первого созыва (представляемые, в основном, окружением старого руководства ТОЦа) и покинувшие его, пытались образовать свой оргкомитет и создать новый Милли Меджлис, игнорируя его преемственность с Милли Меджлисом первого созыва. Амир Махмудов, возглавивший комитет “Суверенитет”, при беседе со мной дал согласие на участие в Курултае лишь при условии избрания его председателем Меджлиса. Я пояснил ему, что это может решить только Курултай. Все же он участвовал в Курултае, но когда не был избран председателем Милли Меджлиса, с несколькими своими сторонниками со скандалом покинул его. Самозванному же оргкомитету не удалось привлечь в свою сторону низовые национальные организации. Он представлял лишь верхушечную прослойку национального движения, где каждый оспаривал свое лидирующее положение.

Второй Курултай был созван в феврале 1994 года. На нем был сформирован Милли Меджлис второго созыва, в основном, из представителей национал-демократического крыла татарского национального движения. Национальное движение в организационном плане полностью перешло на национально-демократические рельсы, и взяло курс на этно-духовные позиции. Произошло дальнейшее размежевание от бездуховного национал-прагматизма. Были внесены соответствующие изменения и в Закон о Милли Меджлисе. Опираясь на общечеловеческий принцип о праве наций на самоопределение, он был провозглашен как неправительственный полномочный орган татарского народа в качестве субъекта международного национального права, реализующего свои функции через официальные органы власти, представляющие субъект государственного права. Это положение полностью снимало правовую напряженность с государственными органами власти и обеспечивало правовую основу национального самоуправления. Одновременно оно закрывало лазейку отдельным властолюбцам использовать национальный парламент в целях подмены функций государственной власти. Одним словом мы создали правовой механизм (орган) национального самоуправления с его представительными и исполнительными структурами в лице Милли Меджлиса и полевевшего ВТОЦ.

Будь у нашей правящей элиты и титулованной знати больше духовности и мудрости и меньше амбициозности, идея татарского возрождения начала бы приобретать практические очертания. Но, как и в 1917 году, татарское общество, видимо, перешедшее на злокачественный этап своего развития, начало съедать самого себя. Как это происходило, видно хотя бы из последних событий.

Вскоре после Курултая, преследуя цель координации представительных и исполнительных структур национального самоуправления и поиска правовых механизмов их функционирования в рамках действующего законодательства, я был избран заместителем председателя Милли Меджлиса, оставаясь одновременно председателем комитета по национальной жизни. Но оказавшись во главе центральных национальных органов управления, я стал главной мишенью, как со стороны официальных структур власти, так и национал-функционеров, включая «ура-патриотов». Но это была лишь субъективная сторона вопроса. Если бы на моем месте оказались другие, то было бы то же самое. Как и в 1917 году, Милли Меджлис не был признан ни при национал-прагматике Талгате Абдуллине, ни при национал-патриоте Заки Зайнуллине. Объективность заключается в том, что государство, пока оно считает себя единым и неделимым, не допускает образования внутри себя другой этно-духовной социальной организации-нации, которая может стать причиной трансформации его в государство с другим этно-духовным менталитетом. В этом заключается устойчивость позиции функционеров, верующих лишь в правосубъектность государственной власти и не признающих никакие национальные структуры управления. Этого можно понять. Но как понять двойственность их позиции, делающих ставку на государственный суверенитет на уровне международного права и при этом преданно служить Москве, пользуясь всеми привилегиями имперской власти.

И вот появляются всякие декларации и акты нелегитимного характера о суверенитете без национального лица в «союзе», «составе», «ассоциации» России с ущербными для Татарстана правами и полномочиями. Это значит, что речь идет не о национальном суверенитете, а о обыкновенной удельшине.

Но суверенитет без национального лица - это фикция и представляет собой лишь вычлененный из этно-духовной самоорганизации социальный элемент. Такой суверенитет служит, в основном, социальным интересам определенных социальных групп и по своему менталитету практически не отличается от материнского. В государственной практике он квалифицируется как сепаратизм и рассматривается как средство разрушения государства. Если государство не может остановить процесс сепаратизма полностью, то оно идет на фиктивный суверенитет, наделяя правящие кланы дополнительными полномочиями. Как видим, фиктивный суверенитет лишь воскрешает удельщину. Поэтому власти удельных территорий, уже по своему статусу, не имеют права допустить образование каких-либо иных самостоятельных структур управления и, в особенности, национальных. Не ведая о том, что творят, им в этом помогают, глубоко убежденные в своей правоте «суверенные» национал-прагматики.

Вот почему они на сознательном и подсознательном уровне с таким ожесточением уничтожают истинные национальные структуры, как Милли Меджлис, Всетатарский общественный центр (не путать с карманным), ассоциация “Магариф”, Татарский национальный университет. Отсюда и их зоологическая ненависть к руководителям этих организаций. “Суверенитет без национального лица” и этнически окрашенный социал-прагматизм - основные злокачественные образования этого разрушительного процесса.

Как видим, в мировозренческом плане, позиции русских державников и татарских удельщиков, в сущности идентичны. Для них этно-духовный фактор является лишь катализатором создания социальной организации (ассабии) с целью личного или группового господства над себе подобными. В этом заключалась главная причина распада таких татарских государств, как Волжская Болгария, Золотая Орда и Казанское ханство. По этой причине вот уже 443 года татарский народ вместе со всеми народами края, в том числе, с этническими русскими, находится под чужеземным московско-варяжеским игом.

Поэтому социал-прагматический национализм является антиподом этно-духовного национализма. И не разобравшись в сущности этого различия, даже самые добросовестные журналисты объединяют их в одну группу под названием “националы” или “националисты”, придавая им, преимущественно, отрицательный оттенок. Между прочим, наиболее почитаемый в современной Турции богослов Бадиуззаман (человек века) Саид Нурси выделил два типа национализма. Первый, это праведный национализм (мусбэт миллэтчелек), который согласован с Кораном и работает на благо народов, второй - неправедный национализм (монафи миллэтчелек), который противен Корану и работает на разобщение народов. Для имперских структур неправедный национализм более предпочтителен, чем праведный, ибо с первыми всегда легче договориться.

Поэтому, сегодня в России и Татарстане (как и во всем мире) борьба идет не между демократами и коммунистами, федералистами и националистами, а между праведными и неправедными националистами. Если первые нацию представляют как этно-духовное социальное самоуправление свободных людей, то вторые как социально­организованное стадо определенной этно-религиозной окраски, управляемое кланом “избранных”-самозванцев.

Переход же значительного количества татар на позиции неправедного национализма обусловлен длительным нахождением в условиях несвободы. Избрание меня заместителем председателя Милли Меджлиса стало еще одним поводом для нападок на ассоциацию и ТНУ. В печати появились статьи (в основном, того же самого Рашита Ягъфарова), что я политизирую просвещение (как будто просвещение не есть самая большая политика). Отсутствие какой-либо помощи университету все больше и больше усложняло управление коллективом. Практически все работали бесплатно. Из-за отсутствия денег приостановилась разработка и издание учебно-методической литературы. Задержка выдачи лицензии ставило под сомнение правовую лигитимность университета. В то же время наши оппоненты муссировали идею превращения университета в государственный, тем самым порождали иллюзию осуществимости этого мероприятия. Поэтому часть профессорско-преподавательского состава и организаторов университета, видя безысходное положение, начала склоняться к государственному решению проблемы. Выходило, что я и мое ближайшее окружение остаются чуть ли не единственными противниками огосударствления университета. В такой ситуации не осталось ничего, как сдать университет оппонентам. Пусть сами попробуют осуществить задуманное. Тогда я принял единоличное решение о передаче комитету “Магариф”, формально входящему в состав ассоциации, руководство ассоциацией и университетом. Об этом сообщил его председателю Гали Даутову. Вскоре состоялось заседание комитета. Гали Даутов сам на него не явился. Поручил ведение заседания Равилю Садыкову, ответственному по делам высшей школы. Зато собралась вся околонациональная элита во главе со старым руководством ТОЦ. К ним примкнули Заки Зайнуллин и ряд других заинтересованных лиц, не имеющих никакого отношения ни к ассоциации, ни к университету. Зато все хотели присутствовать при капитуляции “непримиримого” Амирханова. Я зачитал от имени президиума ассоциации свое решение о сложении с себя полномочий по руководству ассоциацией и ТНУ и передачи их комитету “Магариф” и лично Гали Даутову. Правда, такое решение мог принять только Пленум ассоциации. Но на его созыв не было ни времени, ни средств, ни физических сил.

Как я и предполагал, никто и не думал взять на себя эти полномочия. Весь смысл данной разборки сводился к взятию реванша за все предыдущие поражения национал-функционеров. Главными обвинителями выступили Рашит Ягъфаров и Заки Зайнуллин. Позиция первого вполне понятна. Он в качестве именинника торжествовал победу. Заки Зайнуллин же мстил мне за мое лидирующее положение в национальном движении, в качестве чего видел только себя. За это не мог он простить ни Фаузию Байрамову, ни своего земляка Амира Махмудова. Залетевший не весть откуда в Казань “не ловлю счастье и чинов” после 60 летнего отсутствия и верноподданнического служения Державе, он возомнил себя татарским Дудаевым и метил на татарский престол. И, поэтому свой весь патриотический пыл он обрушил на голову не противников истинного суверенитета (с которыми он уже успел подружиться), а на меня, “узурпировавшего” власть в татарском национальном движении, но не сумевшего посадить на трон суверенного Татарстана “вождя татарского народа” Заки Зайнуллина. Только вот в длинных и пламенных речах моих оппонентов не нашлось ни одного слова насчет дальнейшей судьбы ассоциации и университета. Вывод был сделан довольно простой: раз сам заварил кашу, сам и расхлебывай. Эта позиция точь в точь совпадала с позицией официальных властей. Да еще за все это я должен был держать ответ на Пленуме и очередном съезде учителей, то есть готовиться к новой экзекуции и окончательной капитуляции.

Видя, что никто не собирается взвалить на себя проблемы ассоциации и университета, я заявил об отзыве своего заявления. Этим и закончилось заседание комитета. Тем не менее, хотя комитет по моему заявлению не принял никакого решения, с подачи Рашита Ягъфарова в печати появились сообщения о моем отказе от руководства ассоциацией и университетом. Одновременно за подписью управляющего делами ассоциации Гуляндам Якуповой, перешедшей на сторону национал-функционеров, поступили извещения в МО РТ, АН РТ и ВС РТ об освобождении меня от поста президента. Но “снятому” президенту позволили “расхлебывать” кашу “до полного провала дел”.

Но работу надо было продолжать. Кроме самих себя ни на кого было надеяться. Через день я собрал уцелевший от травли состав президиума, который по моему предложению назначил и. о. обязанностей ректора университета Марьям Ахиярову, известного педагога, автора более 100 учебников и научных работ всесоюзного уровня, кандидата педагогических наук. И. о. проректора по учебно­методической работе был назначен кандидат технических наук, один из организаторов университета, Ринат Галимуллин. Марьям Ахияровой было поручено в кратчайшие сроки решить вопрос о здании университета, а Ринату Галимуллину - подготовки к летней экзаменационной сессии. Были приняты и другие экстренные меры. Энергичными мерами мы вновь поправили положение и вскоре наметились обнадеживающие перспективы.

Но неожиданно удар был нанесен с другой стороны. 8 апреля 1994 года группа национал-функционеров во главе с координатором “карманного” ТОЦ Фаридом Уразаевым совершила захват штаб-квартиры ВТОЦ. В операции участвовали руководители “карманного” ТОЦ Рашат Сафин и Наби Нуриев, а также учащиеся спортивной школы, директором которой является Фарид Уразеев. На страже порядка стояла районная милиция, заранее приглашенная нападающими. Это на случай сопротивления. Нам дали полчаса на сборы. Связь тут же была прервана и мы своевременно не смогли связаться со своими сторонниками. Поистине “полководческое” искусство. Против четырех беззащитных работников (двое из них женщины) были брошены отборные силы национал-функционеров, включая отставных старших офицеров Советской Армии. Говорят, операцию готовил отставной полковник СА, доктор наук Заки Зайнуллин. Нам ничего не оставалось делать, как покинуть помещение. Как говорится, “против лома нет приема”. В результате этой “стратегической” операции мы лишились возможности управлять не только делами ВТОЦ, но и ассоциацией и университетом. Вся исполнительная структура органа национального самоуправления оказалась на улице. Так ликвидировали “буржуазно-националистическую” Забулачную республику. Как и тогда это сделали “свои”. И опять в той же Казани, в национальном центре татарского народа. Так как на этот раз не было сопротивления, все обошлось без арестов.

Но работу надо было продолжать, если бы потребовалось даже уйти в подполье. Иначе, наша капитуляция означала бы капитуляцию национально-демократического движения. Несмотря на упорное противодействие официальных структур, благодаря настойчивости его созидателей и неутихающего спора вокруг него, Татарский национальный университет стал индикатором определения приверженности интеллигенции к национальной идее.

Все же, удивительно прагматична позиция нашей интеллигенции, являющейся больным мозгом, а не здоровым сердцем татарской нации.

Откровенно говоря, мы надеялись, что переход от слов к делу все же заставит пошевелиться властные структуры, как это было с Концепцией татарского национального просвещения и Законом об образовании и языках. По этой причине открытие университета “де факто” было своеобразным нажимом на правительство для перехода в состояние “де юре”. Сейчас именно в этом обвиняют нас официальные круги и обслуживающая их элитарная прослойка. У элите есть свойство- не вмешиваться в критических ситуациях. А когда их начинают тревожить, то весь неуспех дела они пытаются свалить на тех, кто не ограничиваясь словом, пытается переходить к делу, за что не рискует браться элита, чтобы «не потерять лицо». Поэтому, до фанатизма преданная существующей унитарной системе образования официальная власть и на этот раз устояла. Тем более, что время национального романтизма проходило и власти оправившись от первичного шока, начали приходить в привычное состояние. Ну с этим более или менее было ясно. Не на них мы делали основную ставку. Главная надежда была на интеллектуальные силы общества, прежде всего, татарские. Но и они, обеспечившие себе социальный паритет на официальном уровне, заколебались, ибо боялись быть втянутыми в противоборство этно-духовных и национально-демократических сил с правящей “ассабией” (по Ибн Хальдуну) и элитарными татарскими кругами, стоящими на социал-этнократических позициях. Поэтому и начали дрейфовать между этими силами с надеждой сохранить и свой социальный статус и одновременно остаться в татарской истории крестными отцами первого татарского высшего учебного заведения. Замысел их был прост: воспользуясь степенями, званиями, титулами, приобретенными в условиях тоталитарного режима за счет отчуждения от своей нации и верноподданнического служения этому режиму, вырвать у народно-национальных сил, лишенных каких-либо элитарных привилегий из-за своей неподкупности, инициативу в этно-духовном формировании татарского народа. Отсюда непрерывное муссирование ими понятиями “знать” и “чернь”. По их мнению, только “знать” имеет законное право говорить от имени татарской нации и заботиться о ее судьбе, а “чернь”, руководимая «недалекими умами» (Дамир Исхаков) должна прислуживать “знати”, если она давно перестала быть носителем глубоко нравственных этно-духовных ценностей народа.

И вот когда университет стал совершившимся фактом, когда у него появились первые студенты, успешно были проведены установочная и зимняя сессии, т. е. процесс становления университета начал приобретать необратимый характер, то “знать” почувствовала, что поезд “уходит” и забила тревогу. Первыми зашевелились обиженные, не приглашенные “на правление”. Проснулись и ряд депутатов, испугавшиеся “потерять лицо”, если столь важное “историческое событие” совершится без их участия, хотя они не подавали и признаков жизни, когда мы отбивали пороги высоких инстанций, в том числе и Верховного Совета. Они боялись увязнуть в “авантюризме” “черни”. Но идея была привлекательной и сулила немалый общественно-политический капитал. На бумажном суверенитете карьеру уже не сделаешь. Кому было положено, те уже сделали. Объявлять остановки при зашторенных окнах неподвижного поезда хотелось не всем, да и роли были уже распределены. И вот они всенародно вышли с инициативой открытия (?) татарского университета. Что касается уже работающего, за два приема набравшего более 500 студентов, пусть с этим разбирается сама “чернь”. То есть, кто заварил кашу, тот пусть сам и ее расхлебывает. А ведь без существования “де-факто” негосударственного университета, об открытии государственного не могло быть речи. По мнению “знати” у “черни” все плохо, примитивно, непрофессионально. Правда, есть и некоторые положительные нотки, вроде того, что и “черни” надо выразить благодарность за инициативу, но пора уже и честь знать - не слишком ли она зашла далеко в отнимании “хлеба” у “знати”. И видя, что “чернь” и без высокого покровительства сумеет справиться с задачей становления университета, “знать” начала созывать круглые столы под эгидой средств массовой информации и информировать общественность о своих “великих” идеях создания не то национального, не то государственного университета. Как из рога изобилия потекли поучения и рекомендации, каким должен быть университет. Оказывается, ректором его должен быть, непременно, академик-гуманитарий, даже “всякие кандидаты” там не должны работать (писатель Мухаммад Магдеев), он должен готовить мировых полиглотов, не уступать Оксфордскому, Парижскому (Сорбонне), Гарвардскому и тем подобным университетам и вывести татарский народ к сияющим вершинам мировой цивилизации (Рафаэль Хакимов). Оказывается для этого у университета должны быть великолепные здания, просторные аудитории, прекрасные лаборатории, высокопрофессиональные кадры, полноценное государственное обеспечение и т. п. Так и хочется, как на митинге кричать “Бис”, “Ура”, “Азатлык”!!! И гордиться тем, какие же умники наши ученые мужи. А вот “чернь” ничего не зная об этом, возится со своими “концепциями”, “ничтожными” методичками, на полу принимает экзамены, с “черного” хода берет аудитории, без единой копейки за свой труд читает лекции и проводят практические занятия. Поистине, какие-то юродивые.

Только вот, мягко говоря, лукавит наша спесивая “знать”.

Мы знали об этом давно, по крайней мере, с тех времен, когда многие из этой высшей элиты отталкивая, втаптывая, топя друг­друга, гнались за учеными степенями, званиями, титулами, должностями, депутатскими мандатами. И сегодня большинство из них увлечены не делом национального просвещения, а материализацией собственной жизни. Но до материальных ценностей может дорваться и “чернь”, поддавшаяся искушению. Значит, надо выше поднять социальную планку. И вот они становятся кавалерами черно-белых крестов, маркизами и рыцарями различных орденов, человеками года, века и тысячелетий. Ждут и не дождутся, когда и у нас начнут раздавать титулы графов, баронов, лордов и т.п. Одних академиков у нас развелось больше чем во всей поднебесной. Ну и черт со всем этим! “Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало”. Рано или поздно, все это пойдет прахом. Рассыпится как мираж. Роскошь без духовности, закон без нравственности способны лишь на разрушение.

Но нас беспокоит не столько алчность “элиты”, сколько их попытка в облике учености вторгаться в тонкую сферу духовности, всегда являющуюся областью обитания и привилегией “хижин”, а не “дворцов”. Иными словами, разрушительные процессы проникают не только в материальную, но и духовную сферу общества. Противоборство созидательных и разрушительных тенденций особенно ярко проявилось в помыслах и делах, причастных к созданию ТНУ.

В чем же суть этого противоборства? В первую очередь в абсолютной противоположности позиций тех, кто хочет все свои помыслы и дела концентрирует для достижения земных благ и тех, кто думает и о небесах.

Первые действуют с позиций эгоцентризма, вторые - теоцентризма. Для первых пирамида ценностей представляется по схеме “Я” (эго) - “Социум” (мы) - “Этнос” (нация) - “Бог” (вера), то есть более высокие по иерархии ценности поставлены на службу более низким. По этой схеме построены все потребительские (прагматические) общества, провозглашающие “свободу личности”, “права человека” и т. п., а, в сущности направлены на уничтожение человека как “венца природы”, высшей формы божественного творения. Да, и эгоцентрик говорит о социальной справедливости, о праве нации на свободное развитие, о свободе совести. Но все это он делает исключительно в интересах собственного ”Я”. “Я” становится объемлющим все, в том числе и самого Бога.

Для вторых же пирамида ценностей представляется по схеме “Бог” - “Этнос” - “Социум” - “Я”, т. е. более низкие по иерархии ценности соответственно Космическому Закону Иерархий поставлены на службу более высоким. Эгоцентрику кажется, что в таком обществе исчезает его собственное “Я”. А на самом деле только в таком обществе человек приобретает свое вселенское значение и, в конечном итоге, сливается с вечностью и бесконечностью, т. е. с Самим Богом. И это далеко не праздная философия, напротив, в ней заложен весь смысл жизни, в частности, сущность наших помыслов, дел и поступков.

Именно на теоцентрических принципах разработаны “Концепция татарского национального просвещения” и “Концепция татарского национального университета”. В течении трех с лишним лет мы пытались создать правовую базу для практической реализации в жизнь этих концепций. Как видим, отчасти это нам удалось. Но эгоцентрические руководители официального и элитарная прослойка общественного образования оказались не в состоянии осознать сущность этих документов. Поэтому делалась ставка на национальный университет. Естественно он не мог бы не оказать благотворное влияние на пробуждение духовных начал каждой этнической компоненты народа Татарстана.

Остановимся лишь на некоторых основополагающих принципах создания Концепции татарского национального университета.

Принцип первый. Приоритет духовности над светским знанием. Это значит, университет создается как духовно-светское учебное заведение, сочетающее глубокое познание трансцендентальных основ жизни с получением серьезного светского образования, представляющего современное толкование доступного человеческому разуму высших форм вселенского знания. Когда наши оппоненты с напускной ученостью указывают на Оксфорд и Сорбонну, то вряд ли они предполагают, что эти учебные заведения в 12-13 веках возникли не по указу “эгоцентричных” дворцов, а в духовных “хижинах” теоцентристов. Только после того, как они “выросли” до элитных требований, попали под “покровительство короны”, идентифицирующей себя с нацией и государством.

Нет, мы не собираемся (и этого не нужно) подражать каким-либо учебным заведениям, будь то Европы, Азии или Америки. У нас свои корни и свои ценности. Только на своих корнях мы можем вырасти до мирового национального “стандарта”, как того вроде бы хочет “знать”. Этого можем сказать и относительно русского общества. Сегодняшний кризис русской идеи определяется не дефицитом ельцинского, зюгановского, баркашевского, жириновского “патриотизма”, а ослаблением его потенциала на воспроизводство таких духовных (теоцентрических) личностей, как Сергий Радонежский, Серафим Саровский, Владимир Соловьев, Елена Блаватская, Николай и Елена Рерихи, Лев Толстой, Федор Достоевский, Александр Блок, Михаил Булгаков, Даниил Андреев и др., создавших астральное энергетическое поле русской нации. Величие русского народа, устойчивость его государства держались именно на таких людях, формировавшихся в недрах русского общества не без помощи татарского материала. И мы, татары, если хотим возродиться как нация и создать собственное государство, нуждаемся не в амбициозных вождях и лидерах, а в производстве духовных личностей, т. е. собственных “Платонов и Невтонов”, но не без помощи русского материала. Такова спираль пассионарности. И в этом заключается главная цель Татарского национального университета.

Для нас национальный университет не татароязычная калька русскоязычных унитарных вузов, не механизм тиражирования стандартных гуманитарных, технических или естественных знаний, а центр реанимации, идентификации и формирования татарской нации в духовном и физическом мирах, используя весь спектр рациональных и иррациональных знаний, накопленных всем человечеством за весь период своего существования.

Подлинно интеллектуальные слои русского общества сознают жизненную необходимость этно-духовного возрождения как первичного условия сохранения и развития своей нации. Примером тому служит открытие в Москве духовно-светской академии, по духу близкой к идеям и целям ТНУ. Если там инициаторами создания такого учебного заведения стали по светски образованные представители духовенства, то у нас из-за слабости татарского духовенства, такую инициативу взяла на себя духовно образованная светская интеллигенция. Но и там, как и у нас, инициаторы создания академии сталкиваются с неприятием и сопротивлением официальных властей и проправительственного духовенства, в целом стоящих на эгоцентрических позициях.

Одним словом, речь не идет о дублировании существующих светских и духовных учебных заведений, а о духовно-светском образовании личности. Ибо душа и тело человека неотделимы, пока он обречен на земное существование. Мы уже давно убедились, что духовное знание, лишенное современного научного толкования, превращается в схолатику, а светское научное знание без духовного освещения формирует потребительство. То и другое представляют патологическое вырождение общества и возвращают человека в его животное состояние. В этом смысле все религиозные учения сегодня требуют глубочайшего современного научного толкования и интеграции в высших сферах трансцендентного сознания. И как мы видим, решить вопросы этно-духовного возрождения невозможно в рамках светского образования, построенного на приоритете социальных ценностей и эгоцентрического мышления.

Принцип второй. Подлинная народность духовно-светского образования. Ибо, как уже указывалось выше, духовность - категория народная. Поэтому при приеме на первую ступень университета (на базе основного общего образования) не существует иных ограничений, кроме состояния здоровья. Дальнейшее продвижение обучающихся по ступеням (вплоть до четвертой ступени) происходит по степени достижения собственного “потолка” знания по своей профессии и специализации, выбранной по природным (генетическим) данным. Поэтому университетские межступенчатые экзамены проводятся с целью профессиональной дифференциации и оценки потенциального “потолка” личности.

В университете не существуют престижные и непрестижные профессии, специальности и предметы. Высшим квалификационным показателем являются уровень мастерства (осталык) и наставничества (остазлык) по генетической предопределенности. То есть подготовка кадров в университете направлена не на выполнение социального заказа общества, а на раскрытие природного потенциала личности и выполнение генетической программы жизни.

Принцип третий. Паритетность умственной и физической генетической предопределенности. Вытекает из равноценности теории и практики в познании и совершенствовании мира. Если первое направление базируется на умственной, то второе на физической природе человека. Если умственный (активный) потенциал используется для создания новых, адаптационных форм общественного существования, то физический (консервативный) потенциал используется для реализации его готовых форм, обеспечивающих стабильный переход общества к измененным природным и вселенским условиям.

Принцип четвертый. Адекватность передачи информации. Неравноценность языкового потенциала при преподавании предметов остро ставит вопрос о языках обучения. Многие предполагают, раз университет татарский, то все предметы должны вестись на татарском языке. Такой механический подход к языковой проблеме может резко ухудшить адекватность информации, передаваемой с других языков. Проблема перевода не только вопрос лингвистический, но и информационный, и не только в материальной, но и в духовной сфере. Информация полна только в том случае, если источники материальной и духовной культуры совпадают с носителями языка. И не только в сфере лингвистики, но и в музыке, искусстве и т. д. Ибо развитие духовных и светских знаний тесно связано с духовной и материальной культурой народа. Язык лишь средство адекватной передачи этих знаний. Но, с горечью приходится констатировать, что татары на многие годы были лишены возможности самогенерации своей культуры. Это стало причиной и оскудения языка, как зеркала культуры. Мы были обречены на подражание, копирование, калькирование и т. п. По результатам научных исследований при определении степени разрушения татарского языка и его компьютерной диагностики, выявлено, что он абберирован (по Хаббарду) в терминологическом, фонетическом, морфологическом отношении более чем на 30%. Поэтому восстановление и развитие языка должно происходить по мере возрождения, обогащения и наращивания культуры на собственных этнических корнях. Все привнесенное извне должно проходить через этно-духовный пласт народа. Только так можно достичь адекватного восприятия и освоения культуры, в том числе на уровне языка. Это значит, что в Татарском национальном университете наряду с татарским будут функционировать и другие языки обучения, пока татарский язык не накопит потенциал адекватного освоения первичной информации. Этому нас учит опыт Индии, Алжира, Турции и других стран, которые долгие годы развивались и развиваются под влиянием более информативных культур.

Принцип пятый. Особые требования к педагогическим и научным кадрам. В первую очередь - это теоцентричность мышления и подлинная народность. В связи с этим в ТНУ не действуют ученые степени, звания, квалификационные категории, полученные в системе унитарного элитарно-эгоцентричес- кого образования и науки. Именно это сильно напугало ученую “знать”, что генерирует их агрессивное поведение. Но отказаться от этого принципа равносильно отказу от самой идеи ТНУ. Ведь для таких ученых вполне достаточно существующих вузов. При желании они и там могут организовать обучение на татарском языке и создать более или менее благоприятную национальную среду. К сожалению они этого не могут и хотят “налететь” на готовое, но уже со своим элитарно-эгоцентрическим “уставом”. Что касается ученых степеней и званий, то ТНУ должен иметь свое положение по их присвоению. И не одному из преподавателей унитарных вузов не ставится препятствие для подтверждения своих степеней и званий, но уже по требованиям ТНУ.

На таких принципах начал свою работу и провел две свои сессии ТНУ. На этих принципах продолжают работать его первые создатели. К сожалению, несмотря на отчаянные попытки, сохранить университет нам не удалось.

Трудности с созданием негосударственного университета толкали большинство на государственное решение проблемы. И в этом трудно кого-либо обвинить. Дело в том, что у государственных чиновников есть еще одна отвратительная черта. Слушают, сочувствуют, обнадеживают, обещают помочь. Но тут же забывают. Это сбивает с толку доверчивых приверженцев идеи, которые начинают вести себя как вновь родившиеся. Особенно те, которые не прошли полный цикл унизительной карусели. Им не хочется верить в поразительное бездушие властей. Но исчерпав лимит терпения, они совсем отстраняются от дел или окончательно примыкают к нам. Тем не менее, большинство остается убежденным, что рано или поздно правительство пойдет навстречу. Слишком уж невероятно, что оно так фатально не понимало необходимость создания национальной системы высшего образования. Поэтому я и сам продолжал посещать правительственные структуры отчасти под влиянием неверующих, отчасти, чтобы не давать затухать проблеме. Большую надежду возлагал на президента АН РТ Мансура Хасанова. Он всегда поддерживал идею университета, предоставлял нам помещения, выступал перед студентами и даже опубликовал статью в “Татарстан хэбэрлэре” “Пора восстановить историческую справедливость”. При беседе со мной он заявил, что если ему со стороны Кабинета Министров РТ будет поручено открытие Татарского государственного университета, то он это сделает. Сослался он на пример открытия им Камского политехнического института и Казанского института культуры. Но я выразил сомнение относительно ТНУ, так как упомянутые институты являются российскими и в качестве унитарных вузов вписываются в образовательную стратегию России. А ТНУ нет. С российской точки зрения разницы между КГУ и ТНУ не существует. Что касается обучения на татарском языке, то никто не возражает открывать в них татарские группы, даже факультеты. Но Мансур ага рассуждал где-то по середине, соответственно своему положению в государственной иерархии. Он скорее рассчитывал не на политическое или идеологическое неприятие, а на личные связи, которые имел как президент академии и сохранил их как бывший первый зам. Предсовмина РТ. Такой вариант исключать было нельзя и поэтому мы с Марьям Ахияровой наладили контакт с новым начальником отдела КМ РТ, курирующим вопросы образования и науки Арсланом Султанбековым. Но как и следовало ожидать, это было глухим номером. Молодой, подтянутый, современный, опрятный до педантизма, он чувствовал себя на вершине власти, как один из олимпийских богов и принял нас как юродивых. Все же, надо дать ему должное, у него хватило терпения нас выслушать. После чего он сделал такой “глубокомысленный” вывод - во первых, мы татарский народ тянем назад, во вторых, используем нечистоплотные приемы, что при переводе на нормальный язык означает - мы продолжаем давить на правительство не получив санкции верхов на открытие университета и продолжаем работать без лицензии. Но можно ли назвать чистоплотным сваливание собственной вины на других. Ведь именно по их вине до сих пор нет постановления об открытии ТНУ, решения о выделении помещений, задерживается выдача лицензии. Что касается утверждения, что мы тянем татар назад, то здесь вообще, полное недоразумение. Как человек, не то что мыслить, но и не умеющий говорить по-татарски, оторванный от истоков культуры своего народа, не воспринимающий ни душой, ни сердцем его страданий, может судить, кто тянет его назад, и кто толкает вперед. Очевидно было только одно, что свое этно-духовное беспамятство он идентифицирует с национальным прогрессом и в этом качестве видит будущее своего народа. И впервые за весь период обивания порогов высокого начальства у меня не возникло чувство возмущения, а появилось ощущение жалости к молодому поколению родного народа. Умный, начитанный, имеющий множество достоинств, он мог бы принести огромную пользу своему народу в высвобождении его из оков унизительного рабства. Вместо этого, будучи лишенным какого-либо трансцендентного и иррационального мышления, он сам стал рабом ложных ценностей, как многие тысячи своих сверстников. Будучи сыном известного идеолога официального национал-прагматизма Булата Султанбекова, он унаследовал все качества постепенной трансформации социал-большевизма в современный манкуртизм татарской окраски. К сожалению, они искренне убеждены в служении благородным целям и воспринимают стремление праведных националистов вернуться к своим истокам как регресс на цивилизованном пути развития человечества, так как сами уже не в состоянии туда вернуться. В этом не только их личная трагедия, но и трагедия всего народа. Я не исключаю, в правительстве есть настоящие профессионалы, мастера своего дела по вопросам промышленности и производства, экономики и финансов, социального и материально-технического обеспечения, но нет людей глубоко разбирающихся в этно-духовной и культурно-национальной сфере бытия. А ведь именно эти сферы сегодня приобретают первостепенное значение в условиях разгула всеразрушающего социального вируса. Объяснив своим сторонникам бесполезность убеждать верхи, я больше не стал вторгаться в их уютные покои. Тем более, что к этому времени продвинулись дела по поиску здания для ТНУ. Огромную работу здесь проделала Марьям Ахиярова. Она установила хорошие контакты с председателем Госкомимущества Фаридом Газизуллиным, проявившем искреннее сочувствие делу национального просвещения еще в период создания Татарского учебного центра. Поговорив с директором завода ЭВМ (Терминал) Ильдусом Газизуллиным, он предложил взять в аренду Дворец Культуры завода ЭВМ. Следует отметить, что это был жертвенный шаг и со стороны Ильдуса Газизуллина, пытавшегося выйти из затруднительного экономического положения, в части покрытия задолженности по заработной плате, продажей этого здания. Значит не все еще высокие должностные лица погрязли в болоте потребительства.

Трудности были в имущественном оформлении и поиске источников арендной платы. В течение месяца Марьям Ахиярова собрала необходимые документы и мы подписали предварительное соглашение. Госкомимущество дало согласие стать соучредителем университета. Таким образом, был открыт путь к регистрации и лицензирования университета. Румин Акбашев еще раз подтвердил свое решение о выдаче лицензии, как только будет здание. В Казгорисполкоме тоже обещали регистрировать, как только появится юридический адрес.

Как показалось, нами был преодолен самый высокий барьер.

Но видимо, узнав об этом, наши оппоненты решили дать нам еще один решительный бой. Под руководством Марата Мулюкова был собран весь актив национал-функционеров и элитная “знать”. Были приглашены из ВС РТ Мидхат Шарифуллин, из МО РТ Гаденан Садриев. Позвали и нас. Официальные лица заняли двойственную позицию. Мы же упорно и убедительно отстаивали свои. На сей раз отстранять меня от руководства ассоциацией и университетом было труднее. Так как мы получили поддержку государственных структур, хотя и не на официальном уровне. Серьезных поводов для экзекуции на пленуме и съезде не оставалось. Поэтому, мы вновь отстояли свои позиции и нашим оппонентам ничего не оставалось, как предложить перемирие. Оно заключалось в намерении объединить усилия в деле становления ТНУ. С этим мы согласились. Лучше плохой мир, чем хорошая ссора.

Но, как говорится, беда не приходит одна. Длительная напряженная борьба с оппонентами от верхних этажей власти до «ура-патриотов», отсутствие режима работы и полноценного питания, постоянное стрессовое состояние серьезно пошатнули мое здоровье, и я очутился в больнице. Родные и друзья меня повезли в Набережные Челны. Там было больше моих сторонников и они помогали мне встать на ноги. Ухудшилось и положение вокруг здания университета. Увидев нестабильность нашей позиции, хозяева здания не торопились окончательно решить вопрос. Естественно, все это усилило позиции наших противников, чем они торопились воспользоваться.

И вот вновь они созвали свою рать. Я был лишен возможности собрать своих. Присутствовала лишь небольшая группа во главе с Марьям Ахияровой. Но и ей не дали слова. После “единодушного” обсуждения, точнее осуждения, приняли решение отстранить меня с поста президента ассоциации “Магариф” (вторично) и от руководства университетом. Это я узнал по телевизору, находясь в больнице. Президентом ассоциации был назначен (?!), отстраненный президиумом от руководства университетом Ульфат Фатхуллин. Но тот тут же отказался, чувствуя нелегитимность своего положения. Так как это был не Пленум и не съезд. Да и ассоциация ему нужна была как корове седло, ибо он даже не представлял, для чего она создана. Но его уговорили заполнить вакансию хотя бы до Пленума. Место ректора университета по предложению Марата Мулюкова занял Халяф Гарданов, хотя с этим не согласились ни Ульфат Фатхуллин, ни Гали Даутов, ни управляющая делами ассоциации Гуляндам Якупова. Но в сложившейся ситуации Мулюков принял “единственно правильное решение”. Оно полностью соответствовало стратегическому курсу старого руководства ТОЦ, смутно представляемому интеллектуальной “элитой”. Халяф Гарданов, был проректором университета, назначенным мной и, поэтому, только он имел доступ к документации университета, и только он мог общаться со мной. Он довольно противоречивая личность. Фанатично преданный национальному движению, он в то же время обладал чрезмерным честолюбием и импульсивностью. Поэтому долгое время я старался держать его на дистанции. Но он лично организовал и вел два татарских лицейских класса в школе N6 г. Казани, но не пользовался поддержкой ни КГПИ, ни Министерства. Поэтому лицейские классы остались бесхозными и не имели выхода в сферу высшего образования. Это заставило его прийти ко мне (я тогда работал в министерстве) и просил “политическое убежище”, т. е. взять эти классы под опеку ТНУ. Но в это время у нас не было ни педагогического, ни филологического факультетов. И мы не торопились их создавать. Факультеты такой ориентации уже давно существовали в КГУ, КГПИ и других вузах. Хотя среда и содержание обучения в них не соответствовало нашим представлениям, мы еще не в силах были составить им конкуренцию. Но в 6-ой школе лицейская подготовка была уже поставлена на поток, сформирован неплохой педагогический коллектив и, поэтому, игнорировать его предложение было трудно. Да и сам Гарданов обещал создать подлинную национальную педагогическую школу, отвечающую требованиям Концепции татарского национального просвещения. Учитывая все эти обстоятельства мы решили открыть шестой факультет ТНУ педагогики и филологии. Я поверил в искренность Гарданова (возможно оно так и было) и не предполагал, что этот факультет станет “троянским конем” Мулюкова. Естественно, деканом этого факультета был назначен сам Гарданов. Так как это был единственный факультет с формой очного обучения, вскоре я его назначил проректором ТНУ. Но вскоре понял, что получил второго Фатхуллина, за которым стояли политические фигуры “карманного” ТОЦ. Для него ассоциация и ТНУ как бы не существовали. Они ему нужны были только как крыша для возведения собственного, не то педагогического, не то гуманитарного университета. Одновременно это было вызовом ректору КГПИ, с которым он не сработался. Итак, вместо торгового, мы должны были получить гуманитарный университет. Каждый подгонял одежду под свою фигуру. Опять личные интересы перевесили национальные. Как и Фатхуллин, Гарданов практически игнорировал руководство ассоциации и ТНУ, не являлся ни на Совет университета, ни на учебно-методический Совет, не выполнял ни какие их решения. Начал изготавливать студенческие билеты сомнительного образца, которые не имели никакую юридическую силу и начал их продавать студентам за своей подписью. Правовые вопросы его не интересовали, главное именоваться ректором. Из-за неимения собственной конструктивной позиции, был полностью управляем Маратом Мулюковым. Последний не понимая ни цели, ни сущности, ни значения национального университета, видел его только через призму педагогического факультета, рассуждал только с позиции Гарданова (то есть своей). Но это еще было пол беды. В конце концов, не в ректоре дело. Пусть работает. Но дело пошло в сторону сворачивания негосударственной системы образования в общественную. Дело в том, что после моего “отстранения” c поста президента ассоциации “Магариф”, дежурный “президент” Ульфат Фатхуллин вовсе отказался от идеи национального университета и выступил в печати с требованием его немедленного закрытия и передачи функций его создания Министерству образования РТ. Как будто у Министерства кто-либо отнимал эти функции. Да, просто, у него их нет и не желает их иметь. Но суть дела в том, что Ульфат Фатхуллин при мечети “Рамазан” “открыл” Исламский университет “Аль­Фатхи” с теми же факультетами, как у ТНУ. Правда он не тянет и до уровня сельского медресе (откуда взять столько теологов, да еще с академической подготовкой), зато какой хороший удар по ТНУ. Сначала, “открытие” Камского политехнического, потом “приватизация” Татарского национального, затем превращение его в торговый, а вот теперь исламский. Какой диапазон возможностей! Или чего не сделаешь, для того, чтобы попасть в историю!

После отторжения ассоциации от университета, у последнего не осталось никакой правовой базы для функционирования. Теперь никакой надежды на получение лицензии не оставалось. Это почувствовал и сам Гарданов. Срочно была сформирована общественная организация по содействию ТНУ и регистрирована в Минюсте РТ. Это была своего рода подмена ассоциации. Но у нее не было никаких прав на открытие университета. Тем не менее, Гарданов через все средства массовой информации торжественно известил весь честный татарский народ о знаменательном историческом событии - официальной регистрации первого в истории татарского народа национального университета. Раз об этом известила государственная информационная служба, то, естественно, весь честный народ поверил. Поистине, амбициозная безнравственность породила бессовестный обман. А как же с ассоциацией? Да она никому и не нужна была. Главная цель достигнута. Амирханов больше не будет тревожить покой в святом семействе “избранных”. Метили в государственный, получили общественный университет. Но все же надо было соблюдать некоторые формальности. Рашит Ягъфаров к своему титулу председателя бездействующей ассоциации “Маданият” (культура) добавил титул президента ассоциации “Магариф”. Одновременно он исполнял обязанности координатора “карманного” ТОЦ и зав. отдела исполкома Всемирного конгресса татар. По совместительству являлся самозванным корреспондентом почти всех татароязычных газет и журналов.

К сожалению, от всей его бурной деятельности трудно извлечь какое-то рациональное зерно, пригодное татарской короне. Лучше бы занялся своим фольклором, где у него есть кое-какие успехи. Да и он хороший организатор массовых мероприятий. Но не идеолог национального просвещения.

Чтобы как-то узаконить пост президента, сначала собрали некоторое подобие Пленума, а потом съезда. А по существу это были расширенные заседания президиума “карманного” ТОЦ с приглашением особо приближенных. “Второй съезд” ассоциации “Магариф” не имел ничего общего по сравнению с первым, пробудившим татарскую просветительскую общественность. Фарс со “съездом” все вернул на круги своя. Более чем двухлетняя борьба за самостоятельные национальное и негосударственное просвещение завершилась победой функционеров. Татарская “жиронда” загубила идею национального возрождения. Как ассоциация, так и университет превратились в общественные организации без каких-либо юридических прав на образовательную деятельность. Тем не менее, Гарданов, как ни в чем не бывало, продолжал обращаться ко мне с просьбой добыть лицензию. То, что я уже не имел никаких юридических прав, его ничуть не смущало. Просто был повод обвинять меня в самоустранении от университета. Именно с таким разъяснением выступил в печати Марат Мулюков. Они боялись отрицательной реакции со стороны общественности и везде распространяли слух о моем добровольном уходе. Это нужно было для сваливания на меня неудачи с открытием ТНУ. Естественно, мы могли бы оказать еще некоторое сопротивление. На Пленуме и на съезде получили бы безусловную поддержку. Но это стало бы похоже на борьбу с ветряными мельницами. Пик национального подъема миновал. Осталась одна имитация активности, без каких-либо позитивных результатов. Нужно было кардинально менять тактику для использования оставшихся сил на подготовку нового поколения, но уже на качественно другом уровне. То есть уйти в тень и работать.

А как же с “государственным университетом”? Здесь фарс разыгрывался уже на официальном уровне с самым серьезным видом. Депутатская группа во главе с Фандасом Сафиуллиным на сессии ВС РТ внесла предложение в повестку дня вопрос о Татарском университете. Так как он был поставлен на поименное голосование, большинство депутатов, присутствующих на сессии, проголосовало положительно, видимо, боясь негативной реакции со стороны общественности. Да, вроде бы радоваться, да радоваться. Высшая законодательная власть республики дала зеленый свет на пути создания татарской системы высшего образования. Инициаторы включения вопроса о ТНУ в повестку дня ходили в героях. То, чего не могла добиться” чернь”, добилась “элита”. Стоило ли так долго возиться с этим делом, конфликтуя с властями. Но, то что это было не победой права, а эмоциональным успехом, они и представить не могли. Поэтому, прав Фарид Мухамметшин, когда позже дал такую оценку решению сессии. Я здесь его не оправдываю. Он плоть от плоти существующей системы, сам участник этого фарса. Но как опытный государственный чиновник, понимал нелегитимность такого решения. В чем же дело?

Дело в том, как уже было сказано выше, существуют три правовых пространства в сфере образования: российское государственное, татарское государственное, татарское национальное. Есть еще два конституционных пространства - российское негосударственное, татарское негосударственное. Национальное право на сегодня не входит ни в российское, ни в татарское конституционное право, хотя оно до революции подпадало под признание короны “де факто”. Фактически я работал во всех этих пространствах, и не только в сфере образования, но и в сфере политики, отстаивая право татарского народа на территориальное и экстерриториальное самоопределение.

Но как мы видели, татарское общество оказалось неготовым к борьбе за это даже на правовом уровне, не говоря уже об организационном.

Да, у нас вроде бы достаточно юристов и правоведов, в том числе в области государственного права. А вице-президент (ныне председатель Госсовета РТ и зам. председателя Совета Федерации Федерального Собрания РФ) является даже специалистом в области международного права. По вопросам суверенизации и федерализма у нас (да, именно у нас!) проводятся даже международные конференции, на нем выступают видные ученые, расхваливается “особый путь” Татарстана. И это приводится в пример другим. Его руководителей возводят в разряд мудрейших, повышают рейтинг. Наша Декларация о государственном суверенитете и Конституция прошли даже “международную экспертизу” и получили “высокую оценку”. А нанятые правоведы и историки для этого маскарада шьют псевдоправовой и псевдонаучный фрак. Для чего нужен весь этот театр абсурда? И кому надо наводить тень на плетень? А нужно все это для сбивания народа с пути подлинного национального возрождения.

Исходя из вышеизложенного можно сделать вывод, что татары не смогли использовать активную фазу перестройки для правового обеспечения своего национального и государственного суверенитета. Главной причиной этого было, отчасти, правовой нигилизм “знати”, отчасти, традиционный страх правящей верхушки перед имперским центром. А ведь речь шла вовсе не о разрушении Союза или России, а об образовании подлинно национально-территориального и экстерриториального федеративно-конфедеративного правового пространства в Евразии - исторической родине угро-финских, тюркских и славянских народов. Такое правовое решение вопроса четко изложено в Платформе ТОЦ, принятой 5 декабря 1993 года на его IV Корылтае и в канонических документах Милли Меджлиса. Мы не призывали к каким-либо неправовым действиям, тем более к насилию, а хотели использовать публичную политику в качестве катализатора для правового обеспечения национального самоопределения. К сожалению “международно” подкованная власть и “знать” не сочли необходимым “унизиться” до “фанатизма” “черни”.

И вот в таком правовом хаосе “знать” хотела создать Татарский государственно-национальный университет. Обратим внимание на название. Что означает государственный? Так как такое решение принял ВС РТ, то выходит, университет создает исполнительная власть Татарстана, то есть Кабинет Министров РТ. Но на это у него нет прав, так как он их передал России. Значит, надо обратиться к ней. Тогда причем тут ВС РТ? Но Россия может сказать (и скажет!) у вас же есть Казанский государственный, да еще несколько университетов. Один из них можно даже назвать татарским, как, например, в других “суверенных” республиках, если, конечно, очень будем просить. Но это уже не дело ВС РТ, а персональная обязанность зампреда КМ РТ Илгиза Хайруллина и подчиненного ему начальника отдела Арслана Султанбекова. Но вряд ли их погонишь в Москву. Они там и двери Госкомитета по высшему образованию не знают, не то, что отстаивать идею национального университета.

А что означает национальный? Это тоже правовой вопрос, а не прилагательное при существительных “библиотека” или “парк”. Для нас национальное - не только содержание образования, но и правовая форма. То есть университет функционирует в правовом пространстве национального органа самоуправления или же негосударственной системы образования. Но такое правовое пространство не признает ни ВС РТ, ни его исполнительный орган в лице КМ РТ.

Тогда какое же решение принял ВС РТ. Да, никакое! Просто были удовлетворены амбиции “отцов” нации, обиженных дерзкой инициативой “черни”. На этом они и успокоились. А дело так и осталось за “чернью”.

Да, что говорить об университете! После “разделения” полномочий с Россией, повисли в воздухе такие документы государственной важности, как Декларация о государственном (!) суверенитете, как Законы о языках и образовании. Практически были дезавуированы результаты всех выборов и референдумов, проведенных до февраля 1994 года. После выборов в Федеральное Собрание РФ, с марта 1994 года сам ВС РТ, как и любой областной Совет, превратился в исполнительную структуру Государственной Думы России, представительного органа русского унитарного государства. Вот с такой правовой высоты сражались праведные “националы” с властями и неправедными националистами за свободу и независимость своего народа. Именно на такую правовую высоту мы хотели поднять их. Но все было тщетно. Этого они не захотели и не могли. Возможно, это не вина их, а беда. Рожденный ползать, летать не может.

И вот, ухватившись за пустоцветие, мертворожденное, по существу, решение, они образовали на пустом месте комиссию по созданию университета во главе с Премьером Мухаммад ага Сабировым. Естественно, не состоялось не одно его заседание. Установился мертвый сезон до новых выборов в ВС РТ.

Вскоре эти “выборы” состоялись. Образовался, так называемый, Госсовет, очередной выкидыш неправового (а точнее, бесправного) псевдогосударства. Практически, состоявший из глав администраций и особо приближенных к “трону”, он представлял собой некое подобие масонской ложи, имитирующий законность власти. Конечно, он по указанию президента-губернатора был очищен от “крайне левых”, куда причислили не только представителей праведных националистов, но и умеренных национал-функционеров. Номенклатуре нужна была “чистая” победа. “Чистая” победа номенклатуры определила “чистое” поражение национального движения. Правда, верхи отсеяли также наиболее ретивых пророссийских “демократов”, проимперских коммунистов и “либеральных” державников, но это нисколько не смутило московские власти. Не напугал их, даже “успех” элитарной этнократии (в составе Госсовета оказалось около 75% татар). Во первых, поражение небольшой группы “пятой колонны” не большая потеря для огромной России, во вторых, элита национальна постольку, поскольку она ограничена в правах самостоятельно распоряжаться людскими и материальными ресурсами республики. Но в этом вопросе всегда можно договориться. Каковы бы не были их аппетиты, это не четырехмиллионный народ, а несколько сотен “избранных”. В этом суть “модели Татарстана”. Но главное, устранена “угроза” распада России со стороны “татарских националистов”. Для правителей России совершенно не важно, кто правит в национальных регионах, хоть сам дьявол, лишь бы не было инородческой смуты. Чтобы карманный Госсовет не выглядел слишком “татарским”, его председателем был “избран” “русский” Василий Лихачев, на международном уровне неутомимо “отстаивающий” татарский суверенитет.

Во вторых, республикой правят сами “татары” и Россия тут не причем!

Вот такому Госсовету, по факту невыполнения Постановления ВС РТ по национальному университету, вновь обратилась группа татарских депутатов во главе с тем же неугомонным Фандасом Сафиуллиным. И вот Госсовет принял “мудрейшее решение”: создать (а не открыть!) гуманитарный (?) университет в составе (!) Казанского государственного университета. Вполне адекватно суверенитету Татарстана в составе России. На какой правовой основе? Да, ни на какой. Ее и не нужно было. Просто в университете есть факультеты с татарской ориентацией: татарского языка и литературы, восточный (который существовал еще при царе), отчасти, журналистики и исторический. И вот около них, видимо будет формироваться нечто подобное университету. Точнее, некий татарский гуманитарный факультет Казанского университета. Возможно (но маловероятно), что когда-нибудь он отпочкуется в качестве гуманитарного университета, оставаясь в структуре российской системы высшего унитарного образования. Так для чего весь этот сыр-бор с принятием постановлений. Ведь все это в компетенции самого КГУ. Просто надо было оказать поддержку этим факультетам и руководству КГУ. Да и сам ректор университета профессор Юрий Коноплев не против повышения татарского менталитета КГУ. Но ведь речь шла совсем о другом. Не много, не мало, о создании самостоятельной татарской государственной и национальной системы образования в центре которой стоял бы Татарский национальный университет. Да, еще до этого, действующим высшим учебным заведениям РФ, находящимся на территории Татарстана, было дано право принимать экзамены на татарском языке. Но выпускников татарских школ не могла удовлетворить только формальная сторона вопроса, ибо речь шла не о синхронном переходе с обучения на русском языке на татарский, а о создании той духовно-национальной и этно-психологической среды, где татарская молодежь чувствовала бы себя хозяином положения, а не ущербным придатком неадекватной по духу среды образования.

Именно по этой причине в существующих вузах трудно комплектовать группы с татарским языком обучения. Даже там, где как-то удается их создать, наблюдается тенденция к их распаду. Очевидно, этому способствует и отсутствие полноценной учебно-методической базы и кадрового обеспечения.

Но в условиях существующих русскоязычных вузов решить эти вопросы на достаточно высоком уровне практически невозможно. И не от того, что там кто-то серьезно противится этому, наоборот, полно примеров самоотверженной поддержки со стороны русскоязычных ученых и преподавателей, просто путь их двуязычной, полиэтнической (а не интернациональной) трансформации очень трудный и длительный. Для того чтобы облегчить и ускорить эту трансформацию, необходим совершенно автономный (но находящийся в едином образовательном пространстве) центр генерации татарской национальной системы образования, в частности, высшего. Им и должен был стать, по замыслу его создателей, Татарский национальный университет. Но, в результате “инициативы” “знати”, вполне легитимный, правовой негосударственный Татарский национальный университет распался на два нелегитимных, общественного и гуманитарного. Кажется, из-за личных амбиций и они распадаются.

Таким образом, как и общеобразовательная школа, высшее образование Татарстана, остались в российском унитарном государственном образовательном пространстве России. Как и следовало ожидать, гора родила мышь. Перефразируя известное латинское изречение, можно сказать: “Комедия в театре абсурда кончилась”. Все остались довольны и депутаты-патриоты и национал-функционеры. Они сохранили лицо, отстранив от дела тех, кто действительно хотел подлинного возрождения татарского национального просвещения.

Еще до принятия Госсоветом последнего решения по университету, состоялось совместное расширенное заседание ассоциации и комитета “Магариф”, которое вели Гали Даутов и Рашит Ягъфаров. На нем присутствовало много ученых, представители татарской интеллигенции и общественности. Туда был приглашен и я. Заседание начали с осуждения заявления Фарита Мухамметшина о том, что постановление об открытии татарского университета было принято на эмоциональной волне. Поэтому требовали разъяснений. Позицию правительства защищали тот же Арслан Султанбеков и зам. министра МО РТ Гаденан Садриев. Первый начал свою речь на русском языке и предупредил, что имеет право на это, хотя весь разговор шел на татарском. Но это не только его беда, а беда всей нации. Печально то, что он проявил полное пренебрежение не только к университету, но и ко всем собравшимся, представляющим значительную часть творческой интеллигенции. По существу вопроса, он не нашел ничего лучшего, как вновь обвинить создателей и ходатаев университета в нечистоплотности, то есть в работе без лицензии и благословения властей. И чтобы присутствующие почувствовали свою полную неполноценность, представил контрольную работу одного из абитуриентов, получившую завышенную оценку. Просто говоря для дискредитации университета воспользовался чьим то доносом, как и во времена царской охранки. Продемонстрировав еще несколько подобных “разоблачений”, он победоносно удалился, проявив полное безразличие тому, какое же решение примет заседание. Тем не менее, он своим далеко нечистоплотным выступлением “положил на лопатки” спесивую “знать”. Так как его нечистоплотность покрывалась нечистоплотностью государственного права. А “знати” вообще нечем было крыть. Так как не обладала ни национальными, ни государственными, ни юридическими правами, от которых она так упорно открещивалась в течении нескольких лет.

Таким образом, вся эпопея с национальным университетом завершилась по сценарию “топи своих, чужие помогут”. Но разрушение университета будь под видом его “огосударствления”, элитаризации, “сорбонизации”, “оксфордизации” или “цивилизации”, будь иным амбициозным путем, подрубает последние связующие нити татарского народа с его этно-духовным прошлым и окончательно лишает его возможности возрождения в качестве полноценной нации. Ибо перед ТНУ была поставлена цель создания и наращивания потенциала астрального энергетического поля татарской нации, которое обеспечивало бы ее живучесть в физическом мире. Но этого могла сделать только теоцентрическая “чернь”, а не эгоцентрическая “знать”, которая по природе своей способна лишь “проедать” это поле без его восполнения. Несмотря на напускную ученость, она так и осталась на мясо-молочном уровне восприятия мира.

Среди “знати”, претендующей на поглощение университета, практически нет специалистов, способных преподавать науки духовно-светской субстанции: теологию, этнокультуру, этнопсихологию, экологию жизни, дианетику, системотехнику, биоинформатику, соционику, компьютерную лингвистику и др. Она не способна одухотворить традиционные технико-технологические, естественные, гуманитарные науки. Не говоря уже о создании этно-духовного поля воспитания. На этом поле могут работать только духовные личности.

Русское общество все еще сохраняет свою живучесть из-за того, что несмотря на паразитизм собственной “элиты”, оно еще не исчерпало весь потенциал своего астрального энергетического поля. Более того, оно начало сегодня воспроизводить духовных личностей для его восполнения. Многие из них находят поддержку среди деловых людей теоцентрического толка. А у нас происходит избиение таких людей уже в зачаточном состоянии, лишая тем самым татарскую нацию исторической перспективы выживания не только в астральном, но и в физическом мире. Сегодняшнее Татарское правительство и элитарная наука не способны ни в правовом, ни в духовном, ни в материальном плане обеспечить функционирование Татарского национального университета.

Татарский народ создавал свое просвещение только за счет собственных средств и никому не перепоручал это святое дело. И сегодня нет у него иного пути, кроме как взять дело национального просвещения, образования и науки в свои собственные руки.Только весь вопрос в том, найдутся ли силы, способные осмыслить все неудачи в деле национального освобождения и найти правильный путь, ведущий к этой цели. Или же татарский народ исчерпал этно-духовный потенциал на данном витке своего развития и требуется новый пассионарный скачок для продолжения своего исторического бытия. Возможно с новыми параметрами качественного перехода.


П о с л е с л о в и е


Перед тем, как поставить точку на этом вопросе, я встретился с профессором Раидом Халимуллиным, ректором Татарского национального гуманитарного университета, являющегося одним из правоприемников ТНУ. Симбиоз “национальный” и “гуманитарный” возник из первичной идеи и госсоветского постановления. Как и следовало ожидать, при Казанском университете гуманитарный университет так и не появился. На сегодня он не имеет ни правовую основу, ни желающих его создать. Кому нужна лишняя головная боль. Зато к фатхуллинскому Исламскому университету добавился еще какой-то академический (!) национальный. Гарданов же, поссорившись с Халимуллиным хочет отпочковаться своим гуманитарным.

Таким образом, идея Татарского национального университета растаскивается по частям. А о содержании образования и говорить не приходится. Не понимая сущность нашей концепции, каждый лепит университет по своему образу и подобию. Возможно в процессе поиска что нибудь и получится. Если окончательно не съедят друг-друга. Желательно этого не допустить. Поэтому, в первую очередь, я решил поддержать Халимуллина. Хотя возлагаемый им университет далеко не соответствует нашей первоначальной идее, но наиболее близок к правовому решению проблемы. Получена лицензия МО РТ, согласован учебный план с Госкомитетом РФ по высшему образованию, идет подготовка к аккредитации. Да, университет находится в правовом образовательном пространстве России. Но другие вообще не имеют никакой правовой базы - ни российской, ни татарстанской, ни национальной. Сами же их разрушили. Но не способные на самостоятельное становление, хотят “съесть” Халимуллина. Но из этого ничего не получается. “Национальный” вариант им был загублен вместе с органами национального самоуправления, на “татарстанский” не хватило пороха, а “российский” оказался не по зубам. Патриотизм у них хватило только на разрушение, а не на созидание. Для созидания, как минимум, требуется профессионализм и порядочность, чего им всегда не хватало.

Да, преемник ТНУ не национальный, а решает самые узкие проблемы, адекватные времени. Поэтому, я попросил Халимуллина убрать с названия университета слово “национальный”. Чтобы не загубить идею. Он с готовностью согласился. Да и зачем раздражать российских чиновников, у которых аллергия на все национальное. Тем более тогда, когда название не соответствует содержанию. В данном случае речь идет о создании татарской системы высшего образования в российском образовательном пространстве. Но в этом вина не Амирханова, ни Халимуллина, а тех псевдопатриотов, которые в зародыше загубили идею национального просвещения вместе с университетом. А теперь хотят загубить и ее российскую версию.

А для тех, кто действительно хочет помочь своему народу в деле национального возрождения и кому есть что сказать студентам, двери университета всегда открыты.




1 Такую позицию и поныне (т.е. в 2009 г.) придерживается доктор исторических наук Дамир Исхаков, который считает, что принятые в то время такие радикальные решения являются продуктом моего «недалекого ума» (см. газету «Звезда Поволжья» от 5-11 марта 2009 г.).